ПМ (Дьяченко), п.40

письма махатм

Письма Махатм и Их Посланницы

Перевод А.И. Дьяченко

ш

скачать

анг. • рус.

письмо № 40

от кого:	Мориа	написано из: –
кому:	А.П. Синнетт, А.О. Хьюм	получено в: Симла, Индия

содержание: Махатма М. о Хьюме. Восточный менталитет. О Кут Хуми. О месторасположении главного Ашрама Махатм. Неадекватное восприятие Хьюмом писем Махатм; его несправедливая критика в их адрес. О Хьюме. Гордыня Хьюма как его главный моральный недостаток.

<<   ☰   >>

англ • аноним (29) • Базюкин (29) • Дьяченко (40) • Рерих (9) • Самара (26)

V29, ML29, ПМ26 (?)

Письмо 40

М. — Синнетту Получено в Симле в октябре 1881 г.

Письмо Махатмы М. о Хьюме.

На ваше письмо мне придется ответить довольно длинным посланием. Прежде всего могу сказать следующее: стиль, с которым мистер Хьюм думает и говорит обо мне, стоит замечать лишь постольку, поскольку он влияет на его собственный образ мышления, с которым он собирается обращаться ко мне за философскими наставлениями. Ибо его уважение волнует меня так же мало, как его самого — мое недовольство. Но за всей этой внешней неприветливостью я вижу и в полной мере признаю доброту его побуждений, его способности и его потенциальную полезность. Нам лучше снова взяться за работу без всяких дальнейших дискуссий, и пока он будет проявлять упорство, он всегда найдет меня готовым помогать ему — но не тешить его гордыню и не спорить.

Дух, в котором было написано мое письмо и постскриптум, понят им настолько превратно, что если бы в последние три дня он не заставил меня исполниться чувством глубокой благодарности к нему за то, что он делает для моего бедного верного челы, я бы даже не взялся за труд писать что-либо, что может показаться извинением или объяснением, или тем и другим вместе взятым. Однако, как бы там ни было, но этот долг благодарности настолько священен, что теперь я делаю ради нее то, что мог бы отказаться делать даже для Общества: я настоятельно прошу сахибов позволить мне ознакомить их с некоторыми фактами. С нашим индо-тибетским образом действия еще не знакомы даже самые прозорливые английские чиновники. То, что я хочу рассказать, может оказаться полезным в наших будущих делах. Я должен быть искренним и откровенным, и мистеру Хьюму придется извинить меня. Если уж мне приходится говорить, я должен или сказать всё, или не говорить ничего.

Я не настолько учен, сахибы, как мой благословенный Брат; тем не менее я полагаю, что вполне понимаю значение слов. А если это так, то я затрудняюсь понять, что именно в моем постскриптуме могло вызвать у мистера Хьюма такое ироническое недовольство в мой адрес? Мы, обитатели индо-тибетских лачуг, никогда не ссоримся (это в ответ на некоторые его мысли в связи с этой темой); ссоры и даже дискуссии мы оставляем тем, кто, будучи неспособен оценить ситуацию с первого взгляда, вынужден для принятия окончательного решения по любому поводу анализировать и взвешивать одну за другой каждую деталь, и так снова и снова. Всякий раз, когда мы — по крайней мере те из нас, кто является dikshita, — кажемся по этой причине европейцу «не вполне разбирающимися в наших (ваших) фактах», это нередко будет объясняться следующей особенностью. То, что большинству людей кажется «фактом», может выглядеть для нас всего лишь простым следствием, запоздалым суждением, недостойным нашего внимания, которое обычно устремлено только к первичным фактам. Жизнь, уважаемые сахибы, даже если она продлена на неограниченное время, слишком коротка, чтобы обременять наши мозги мельтешащими деталями, которые суть не более чем тени. Наблюдая за развитием бури, мы направляем наш взор на производящую ее Причину, оставляя облака капризам ветра, который их формирует. Всегда имея под рукой средства, чтобы доставить нашей осведомленности второстепенные детали (когда они абсолютно необходимы), мы сосредотачиваемся лишь на главных фактах. Потому едва ли мы можем совершенно ошибаться, в чем вы нередко нас обвиняете, поскольку наши заключения никогда не выводятся из второстепенных деталей, но строятся только на понимании ситуации в целом.

С другой стороны, обычные люди, даже из числа самых интеллектуальных, направляя все свое внимание на свидетельства зримости и внешней формы и будучи лишенными способности (какими они и являются) проникать a priori в сущность вещей, слишком склонны к ложным суждениям о ситуации в целом; им лишь остается обнаруживать свои ошибки, когда уже слишком поздно. Благодаря изощренным политическим интригам, дебатам и тому, что вы называете, если не ошибаюсь, светскими разговорами и салонными спорами и дискуссиями, софистика в настоящее время стала в Европе (а значит и среди англо-индийцев) «логической тренировкой интеллектуальных способностей», в то время как у нас она так никогда и не переросла своей первоначальной стадии «вводящих в заблуждение рассуждений», шатких, ненадежных предпосылок, из которых выводится и на которых построено большинство ваших скоропалительных выводов и суждений. Мы же, невежественные тибетские азиаты, более привыкшие следить за мыслью нашего собеседника или корреспондента, нежели за словами, в которые он их облекает, вообще мало интересуемся точностью его выражений. Сейчас это короткое вступление покажется вам столь же непонятным, сколь и бессмысленным, и вы вполне можете удивиться: «К чему он клонит?» Терпение, прошу вас, ибо я должен сказать еще кое-что, прежде чем перейду к нашему окончательному объяснению.

За несколько дней до того, как Кут Хуми покинул нас, он, говоря о вас, сказал мне следующее: «Я чувствую себя усталым и утомленным от этих бесконечных споров. Чем больше я пытаюсь объяснить им обоим обстоятельства, которые довлеют над нами и которые ставят так много препятствий для нашего свободного общения, тем меньше они меня понимают! Даже при самых благоприятных перспективах эта переписка всегда будет оставаться неудовлетворительной, а иногда и просто изматывающей, ибо их не удовлетворит сполна ничто, кроме личных бесед, где возможна дискуссия и немедленное разрешение интеллектуальных трудностей, как только они возникают. Мы словно кричим друг другу через непроходимую пропасть, причем только один из нас видит своего собеседника. Вот уж воистину нигде в этом мире не найти горной пропасти столь безнадежно непроходимой и задерживающей путника, как та духовная пропасть, которая не подпускает их ко мне».

Спустя два дня, когда его «уход» был решен, он спросил меня при расставании: «Не присмотришь ли ты за моей работой, чтобы она не развалилась?» Я обещал. Чего бы я только ни обещал ему в этот час! В известном месте, о котором не следует распространяться, есть глубокая пропасть с шатким мостиком из плетеной травы и бушующим потоком внизу. Самый отважный представитель ваших альпийских клубов едва ли решится пройти по нему, потому что он висит как паутина и кажется прогнившим и непроходимым. И тем не менее он проходим; и тот, кто отважится и одолеет его (что он сможет, если у него действительно будет на то право), попадет в ущелье неописуемой красоты — в одно из наших мест, где живут некоторые наши люди. Об этом месте и об этих людях у ваших европейских географов нет ни записей, ни упоминаний. На расстоянии брошенного камня от старого ламаистского монастыря высится древняя башня, в лоне которой народилось не одно поколение Бодхисаттв. Вот где теперь покоится ваш безжизненный друг — мой брат, свет моей души, кому я дал слово присматривать в его отсутствие за его работой. И возможно ли такое, спрашиваю я вас, чтобы уже через пару дней после его ухода я, его верный друг и брат, стал бы без всякого повода проявлять неуважение к его европейским друзьям? Какая была к тому причина? И как могла возникнуть такая идея в голове у мистера Хьюма и даже в вашей собственной? Всего лишь на основании нескольких слов, понятых и истолкованных им совершенно превратно. Я докажу это.

Вы полагаете, что если бы я заменил использованное мною выражение «начав ненавидеть Sut-phana» на другое — «снова начав испытывать приступы неприязни» или раздражения, то одна лишь перемена в этих словах радикально изменила бы следствия? Если бы я написал именно так, мистер Хьюм едва бы нашел возможным отрицать сам факт с такой же решимостью, как он это делал. Ибо тут он прав: написанное мною слово ошибочно. Сказать, что такого чувства, как ненависть, он никогда не питал, будет совершенно правильным. Но давайте посмотрим, есть ли у него основания так же протестовать против моего утверждения в целом.

Он признается, что был «раздражен» и что Е.П.Б. вселила в него «чувство недоверия». Это «раздражение» (такого слова он уже не будет отрицать) продолжалось несколько дней? Где же тогда он находит ложное утверждение? Еще раз признаем, что использованное мною слово было некорректным. В таком случае, раз уж он так разборчив в выборе слов и так жаждет, чтобы слова всегда передавали точный смысл, почему тогда он не руководствуется этим же правилом сам? То, что может быть простительно азиату, который несведущ в английском и который к тому же никогда не имел привычки выбирать выражения (по упомянутым выше причинам, и коль скоро среди своих он не может быть понят неправильно), то должно быть непростительно образованному, литературно подкованному англичанину. В своем письме Олькотту он пишет: «Он (то есть я), или она (Е.П.Б.), или оба они вместе настолько неправильно поняли и исказили письмо, написанное Синнеттом и мною, что после этого мы получили ответ, совершенно неадекватный обстоятельствам и неизбежно породивший недоверие». Смиренно прошу разрешения задать вопрос, когда же я, или она, или мы оба видели, читали и после этого «неправильно поняли и исказили» письмо, о котором идет речь? Как могла она или я исказить то, чего она никогда не видела и на что я, не имеющий ни привычки, ни права совать свой нос или вмешиваться в дело, касающееся только Когана и К.Х., никогда не обращал ни малейшего внимания? Разве она говорила вам в тот день, о котором идет речь, что это именно из-за вашего письма я послал ее в комнату мистера Синнетта с известным вам сообщением? Я был там, уважаемые сахибы, и могу повторить вам каждое сказанное ею слово: «Что всё это значит?!.. Что еще вы такого натворили или наговорили К.Х., — кричала она в своем обычном нервном возбуждении мистеру Синнетту, который был в комнате один, — что М. (она имела в виду меня) так разгневался, велев мне готовиться отплывать на Цейлон и переносить туда нашу штаб-квартиру?» Таковы были ее первые слова, которые ясно показывают, что она ничего определенного не знала и что еще меньше ей было сказано, но что она просто заподозрила нечто на основании того, что сказал ей я. А я просто сказал ей, что ей лучше готовиться к худшему и перебраться навсегда на Цейлон, чем вести себя как дураку, дрожа над каждым письмом, которое ей передают для отправки К.Х.; что если она не научится владеть собой лучше, чем до сих пор, я прекращу эту почтовую деятельность. Эти слова были произнесены мною не потому, что я знал что-то о вашем или каком угодно другом письме (они вообще не были следствием никакого письма), но потому, что мне случилось увидеть ауру всего того, что окружает новый Эклектик и ее саму, — черную, усеянную семенами будущих бедствий; и я послал ее сказать так мистеру Синнетту, но не мистеру Хьюму. Мое замечание и сообщение расстроили ее (ввиду этой плачевной перспективы и ее расшатанных нервов), приведя ее в самое нелепое состояние, после чего последовала хорошо известная вам сцена.

И из-за этих вставших перед ее сознанием фантомов теософического крушения, вызванных ее неуравновешенным мозгом, она теперь и обвиняется — заодно со мною — в том, что неправильно поняла и исказила письмо, которого никогда не видела? Есть ли в заявлении мистера Хьюма хоть одно единственное слово, которое можно назвать корректным (термин «корректный» использован мною теперь в его истинном значении, относящийся ко всему утверждению в целом, а не просто к отдельным словам), — пусть об этом судят умы более сведущие, чем умы азиатов.

И если мне позволят судить с позиции вышеприведенных объяснений о корректности взглядов человека, столь превосходящего меня в образованности, интеллекте и чуткости восприятия извечного соответствия вещей, то почему меня нужно считать «абсолютно неправым» за следующие слова: «Также я увидел внезапно нарастающую неприязнь (скажем, раздражение), родившуюся из недоверия (мистер Хьюм признается в нем и использует идентичное выражение в своем ответе Олькотту — пожалуйста, сравните цитату из его письма с приведенными выше словами), в тот день, когда я послал ее с сообщением в комнату мистера Синнетта». Где здесь ошибка? И дальше: «…они знают, как она вспыльчива и неуравновешенна, и эти враждебные чувства с его стороны были самой настоящей жестокостью. Ибо целыми днями он почти не смотрел в ее сторону, не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ней, и причинил ее сверхчувствительной натуре огромную и ничем не оправданную боль! А когда мистер Синнетт сказал ему об этом, то он отрицал сам факт…» Это последнее предложение, перешедшее на страницу 7 вместе с многими другими подобными неоспоримыми фактами, я вырвал со всем остальным. (В этом вы можете убедиться, поинтересовавшись у Олькотта, кто скажет вам, что первоначально там было 12 страниц вместо 10, и что он отправил письмо с гораздо большим количеством деталей, чем вы теперь в нем видите, ибо он не знает о том, что я сделал и почему это было сделано. Не желая напоминать мистеру Хьюму некоторые подробности, которые он давно забыл и которые не относятся к этому делу, я вырвал эту страницу и удалил многое из оставшегося. Его чувства уже переменились, и я был удовлетворен.)

Так вот, вопрос заключается вовсе не в том, что мистеру Хьюму «безразлично», приятны ли мне его чувства или нет, но в том, были ли у него основания писать Олькотту то, что он написал, а именно: что я совершенно не понял его истинных чувств. И я отвечаю: таких оснований у него не было. Поэтому он столь же бессилен сдержать мое «недовольство», как и я не могу заставить его чувствовать что-либо иное, чем то, что он чувствует теперь, а именно: что ему «абсолютно безразлично, приятны ли мне его чувства или нет».

Все это — ребячество, и тот, кто желает научиться помогать человечеству и считает себя способным читать характеры других людей, должен прежде всего познать самого себя и научиться давать истинную оценку своему собственному характеру. А этому, осмелюсь заявить, он так еще и не научился. Также ему еще только предстоит понять, в каких случаях следствия могут, в свою очередь, превратиться в важные первичные причины, иначе говоря, когда следствия становятся Kyen. Если бы он действительно ненавидел ее самой лютой ненавистью, он бы не смог причинить ее чутким до крайности нервам столько мучений, сколько причинял, «все еще любя эту милую добрую женщину». Он поступал так с теми, кого любил больше всего, и бессознательно для себя самого будет так поступать еще не однажды впоследствии; и тем не менее первый его импульс будет всегда — отрицать свою жестокость, ибо он и в самом деле совершенно не осознает этого факта; чрезвычайная доброта его сердца в таких случаях бывает совершенно ослеплена и парализована другим чувством, которое, если ему сказать о нем, он будет также отрицать. Не дрогнув под его эпитетами «гуся» и «Дон Кихота» и оставаясь верным слову, данному моему Благословенному Брату, я скажу ему об этом, хочет он того или нет, ибо теперь, когда он открыто высказал свои чувства, мы должны или понять друг друга или порвать. Это не «завуалированная угроза», как он выражается, ведь «угроза человека подобна лаю собаки» — она ничего не значит. Я говорю, что пока он не поймет, насколько к нам неприменимы те стандарты, по которым он привык судить жителей Запада в своем собственном обществе, будет просто потерей времени для меня или для К.Х. учить его, а для него — учиться. Мы никогда не рассматриваем дружеское предупреждение как «угрозу», равно как и не испытываем раздражения, когда нам его дают. Он говорит, что ему лично совершенно все равно, «порвут ли с ним Братья завтра или нет»; тогда тем больше причин, чтобы мы пришли к взаимопониманию.

Мистер Хьюм гордится тем, что он никогда не знал «духа почитания» к чему-либо, кроме его собственных абстрактных идеалов. Мы прекрасно об этом осведомлены. Он и не может испытывать никакого почитания к кому-либо или чему-либо, ибо всё почитание, на которое способна его натура, сосредоточено на нем самом. Это является фактом и одновременно причиной всех его жизненных проблем. Когда его бесчисленные «друзья»-чиновники в один голос с его домашними твердят, что дело в тщеславии, они ошибаются и говорят глупости. Он слишком интеллектуален, чтобы искать славы в чьих-то глазах: он просто и бессознательно для себя самого есть воплощение гордости. Он не проявил бы почитания даже к своему собственному Богу, не будь этот Бог его собственным созданием и творением; вот почему он не может ни принять какую-либо из уже существующих доктрин, ни подчиниться какой-либо иной философии, кроме той, которая выйдет во всеоружии, подобно греческой Сарасвати — Минерве, из его собственных (ее отца) мозгов. Сказанное может пролить некоторый свет на тот факт, почему в этот короткий период моего наставничества я отказывался давать ему что-либо, кроме недосказанных ответов, намеков и загадок, дабы он разрешил их сам. Ибо он поверит только тогда, когда его собственная незаурядная способность схватывать суть вещей ясно покажет ему, что так и должно быть, раз оно совпадает с тем, что он сам считает математически правильным.

Если он обвиняет (и к тому же так несправедливо!) К.Х., к которому он действительно питает привязанность, в «напыщенности», не проявляющей достаточного уважения к нему, то это потому, что в своем собственном воображении он создал себе свой идеальный образ моего брата. Мистер Хьюм обвиняет нас в обращении с ним de haut en bas! Если бы он только знал, что в наших глазах честный чистильщик сапог не уступает честному королю, а безнравственный дворник стоит гораздо выше и заслуживает большего прощения, нежели безнравственный император, — он бы никогда не изрек подобного заблуждения. Мистер Хьюм жалуется (тысячу извинений, корректным термином будет «смеется»), что мы, дескать, проявляем желание сесть на его шею. Я отважусь самым почтительным образом намекнуть, что дело обстоит в точности наоборот. Это именно мистер Хьюм, кто (опять же бессознательно и только следуя давно укоренившейся привычке) старался встать в самую неудобную позу по отношению к моему брату в каждом письме, которое он посылал Кут Хуми. И когда мой брат обратил внимание на некоторые его выражения, исполненные духом предельного самовосхваления и самоуверенности, которые достигают вершин человеческой гордости, спокойно возразив на них, мистер Хьюм тотчас наделил их другим смыслом и, обвинив К.Х. в непонимании, стал про себя называть его надувшимся и «напыщенным».

Аллан Октавиан Хьюм

Обвиняю ли я его в нечестности, несправедливости или каких-то еще более страшных грехах? Решительно нет. Никогда еще Гималаев не касалось дыхание более честного, более искреннего и доброго человека. Мне известны такие его поступки, о которых ни его семья, ни его жена совершенно ничего не знают, — поступки настолько благородные, добрые и возвышенные, что даже его собственная гордость остается слепой к их истинному величию. Поэтому, что бы он ни делал и ни говорил, мое уважение к нему от этого не уменьшится. Однако, несмотря на все это, я должен сказать ему правду: в то время как эта сторона его характера вызывает во мне все мое восхищение, его гордость никогда не заслужит моего одобрения, которое опять же так мало беспокоит мистера Хьюма; но это в самом деле не имеет никакого значения. Будучи самым искренним и правдивым человеком в Индии, мистер Хьюм не способен терпеть противоположного мнения, и будь перед ним простой смертный или Дэва, он не в состоянии признать или хотя бы допустить без протеста то же самое качество искренности в ком угодно другом, кроме себя. Столь же недопустима для него и мысль о том, что кто-то в этом мире может лучше него разбираться в чем-то, что он уже изучил и о чем составил собственное мнение.

«Они не желают вести совместную работу в том русле, которое представляется мне наилучшим», — жалуется он на нас в письме Олькотту, и уже одна эта фраза дает нам ключ ко всему его характеру, позволяя нам беспрепятственно заглянуть в мастерскую его внутренних чувств и увидеть их работу. Имея, как ему кажется, полное право считать себя униженным и ущемленным после такого «неблагородного» и «эгоистичного» отказа работать под его руководством, он в глубине своего сердца не может думать о себе иначе, как о самом всепрощающем и великодушном человеке, который вместо негодования по поводу нашего отказа «согласен тем не менее продолжать работу так, как им (нам) хочется». И это наше неуважение к его мнению не может быть ему приятно, а потому чувство этой большой обиды, нанесенной ему нами, растет и углубляется пропорционально масштабу нашей «эгоистичности» и «напыщенности». Отсюда его разочарование и искренняя боль, которую он испытывает, видя, что Ложа и все мы настолько не соответствуем его идеалу.

Он смеется над тем, что я защищаю Е.П.Б.; но давая выход чувству, недостойному его собственной природы, он, по несчастью, забывает, что сам он имеет как раз такой нрав, который дает его друзьям и недругам полное право называть его «покровителем бедных» и другими подобными эпитетами, и что его враги среди прочего никогда не упускают случая прилепить подобные эпитеты к нему самому. И тем не менее это рыцарское чувство, которое отнюдь не являясь никаким оскорблением и которое всегда побуждало его вставать на защиту слабых и угнетенных и исправлять зло, творимое его коллегами (как в случае последнего скандала в муниципалитете Симлы), — это рыцарское чувство облачает его в одеяние немеркнущей славы, сотканное из благодарности и любви тех, кого он так бесстрашно защищает.

В ваших умах живет странное представление, будто мы можем беспокоиться и якобы даже действительно беспокоимся о том, что могут о нас сказать или подумать. Выбросьте это из головы и вспомните, что первое требование даже для простого факира — научиться оставаться столь же равнодушным к моральным уколам, как и к физическому страданию. Ничто не может причинить нам личной боли или радости. То, что я сейчас говорю, служит скорее тому, чтобы помочь вам понять нас, нежели самих себя; последнее есть самая трудная наука. Тот факт, что мистер Хьюм имел намерение (вызванное чувством столь же преходящим, сколь и поспешным — растущим недовольством мною, кого он обвинил в желании «сесть на его шею») отомстить за себя посредством ироничного, а значит (по логике европейского мышления) и оскорбительного выпада в мой адрес, — так же верен, как и то, что он не достиг цели. Он не знает, вернее, забывает о том, что нам, азиатам, совершенно чуждо чувство насмешки, которое заставляет западный ум высмеивать лучшие, благороднейшие устремления человечества; если бы я еще мог чувствовать себя оскорбленным или тешил себя людским мнением, я бы скорее воспринял его слова как комплимент, чем что-то иное. Моя раджпутская кровь никогда не позволит мне видеть обиженную женщину и не заступиться за нее — даже если она «склонна к фантазиям», а ее, как теперь утверждается, «воображаемая» обида является лишь одной из ее «причуд». Мистер Хьюм знает достаточно о наших традициях и обычаях, чтобы быть вполне осведомленным об этом остатке рыцарских чувств к нашим женщинам в нашей деградировавшей в иных отношениях расе. Потому я говорю: надеялся ли он, что эти сатирические эпитеты заденут и уколют меня, или же понимал, что обращается к гранитной скале, но чувство, которому он поддался, недостойно его более благородной и лучшей натуры, ибо в первом случае им двигало мелочное желание мести, а во втором — ребячество.

<Фотопортрет индийской девушки>

В письме Олькотту он также жалуется или осуждает (вы должны простить мне мой бедный словарный запас английских слов) нашу позицию «чуть ли не угрозы» порвать с ним, которую он якобы обнаружил в наших письмах. Трудно придумать что-либо более несуразное. Желания порвать с ним у нас не больше, нежели у обычного индуса — желания покинуть дом, в котором он гостит, покуда ему не укажут, что в его компании более не нуждаются. Но когда ему намекают на это, он уходит. Так же и с нами. Мистер Хьюм очень гордится собой, повторяя, что лично у него нет ни любопытства увидеть нас, ни желания с нами встречаться; что ни наша философия, ни наше руководство не могут принести ему ни малейшей пользы — ему, кто учен и знает все, чему можно научиться; что ему абсолютно все равно, порвем мы с ним или нет, и что его ничуть не волнует, насколько мы им довольны. Qui bono в таком случае? Между выдуманным им почтением, которого мы якобы от него ожидаем, и этой никому не нужной воинственностью, способной в любой момент перейти в нем в скрытую, но вполне реальную враждебность, нет ничего кроме бездны — ни одной промежуточной ступеньки, которую мог бы разглядеть даже сам Коган. И хотя сейчас его нельзя обвинить в том, что он не учитывает, как прежде, обстоятельства и наши особые правила и законы, все же его постоянно тянет в сторону той зловещей границы на краю земли дружбы, где доверие затемняется и мрачные подозрения и ложные представления черными тучами застилают горизонт.

Я таков, каким был прежде; и таким, каким я был и есть, таким, очевидно, всегда и останусь — исполняющим свой долг перед Ложей и перед человечеством; не только наученным, но и полным желания подчинить всякую личную приязнь любви ко всей человеческой расе. Напрасно поэтому обвинять меня или любого из нас в эгоизме и желании относиться к вам, как к «презренным пелингам» и «ослам, на которых можно ездить» только потому, что мы не можем найти пригодных лошадей. Ни Коган, ни К.Х., ни я сам никогда не принижали достоинств мистера Хьюма. Он оказал неоценимую помощь Теософическому Обществу и Е.П.Б., и ему одному по силам превратить Общество в эффективное средство служения добру. Когда он ведом своей духовной душой, нет человека лучше, чище и добрее, чем он. Но когда его пятый принцип возносится в безудержной гордыне, мы никогда не поддержим его и всегда будем против. Невзирая на его превосходные мирские советы о том, как нам следует вооружать вас доказательствами нашей реальности, и о том, что нам следует вести совместную работу в том русле, которое кажется наилучшим ему, я останусь на своих позициях до тех пор, пока не получу иных указаний.

Что касается вашего последнего письма (вашего, мистер Синнетт), в какие бы счастливые выражения вы ни облекали свои мысли (как вы это умеете), тем не менее оба вы удивлены, а мистер Синнетт к тому же еще и разочарован, что я не согласился на феномены и, более того, ни один из нас не сделал ни шагу навстречу вам. Тут я ничего не могу поделать, и чем бы все это ни окончилось, моя позиция не изменится до тех пор, пока мой Брат не вернется снова к живым. Вы знаете, что оба мы любим нашу страну и нашу расу; что мы видим в Теософическом Обществе великую возможность для блага этих людей, если оно окажется в надлежащих руках; что мой Брат с радостью приветствовал желание мистера Хьюма присоединиться к делу и что я дал этому высокую — но только заслуженную — оценку. Отсюда вы должны понять, что все, что мы могли бы сделать для более тесного сближения вас обоих с нами, мы бы сделали от всего сердца. Но все же, если бы нам пришлось выбирать между неподчинением малейшему повелению нашего Когана касательно того, когда нам можно встречаться с кем-либо из вас или что мы можем писать, как и куда отправлять письма, с одной стороны, и утратой вашего доброго мнения о нас, даже чувством вашей сильной неприязни к нам и крушением Общества, с другой стороны, — мы бы не колебались ни секунды. Можно считать это неразумным, эгоистичным, капризным и смешным, провозгласить это иезуитством и всю вину возложить на нас, но для нас закон есть закон, и никакая сила не может заставить нас даже на йоту отступить от нашего долга.

Мы дали вам шанс получить все, что вы желаете, путем улучшения вашего магнетизма, путем указания вам более благородного идеала для устремлений, а мистеру Хьюму было показано (о чем он уже знает), как он может безмерно помогать миллионам людей. Выбирайте по своему усмотрению. Я знаю, что свой выбор вы уже сделали, но мистер Хьюм может поменять свои взгляды еще не раз; моя же позиция по отношению к моей группе и моему обещанию не изменится независимо от его выбора. Конечно, мы не остались слепы к тем значительным уступкам, которые он уже сделал; эти уступки в наших глазах тем более велики, что он становится менее заинтересованным в нашем существовании и подавляет свои личные чувства с единственной целью — принести пользу человечеству. Никто на его месте не примирился бы с его положением с таким достоинством, как это сделал он; никто бы не смог с большей энергией отстаивать декларацию «основных целей» на собрании 21 августа. «Доказывая туземному сообществу своим примером, что члены правящих классов» также полны желания содействовать достойным проектам Теософического Общества, он жертвует своим временем ради справедливого получения наших метафизических истин. Он уже принес неоценимую пользу, не получив пока за это ничего взамен, но он и не ждет награды.

Напоминая вам, что настоящее письмо является ответом сразу на все ваши письма и все ваши возражения и предложения, я могу добавить, что вы правы и что, несмотря на всю «вашу оземленность», мой благословенный Брат, несомненно, испытывает неподдельное уважение к вам и к мистеру Хьюму, который (я счастлив это обнаружить) и сам питает некоторые добрые чувства к нему, хотя он и не таков, как вы, и в самом деле «слишком горд, чтобы искать себе награды в нашем покровительстве». Единственное, в чем вы и сейчас и всегда будете неправы, мой дорогой сэр, так это в упорном вынашивании идеи, будто феномены могут когда-либо стать «мощным орудием» для потрясения фундамента ложных представлений в западных умах. Никто, кроме видевших их своими глазами, никогда не уверует, как бы вы ни старались. «Убедите нас, и тогда мы убедим мир», — сказали вы однажды. Вас убедили, и каковы результаты?

Также мне бы очень хотелось, чтобы в вашем уме глубоко запечатлелась мысль о том, что мы отнюдь не желаем, чтобы мистер Хьюм или вы сами окончательно доказали публике реальность нашего существования. Постарайтесь, пожалуйста, понять, что до тех пор, пока люди будут сомневаться, будет и любопытство и искания, и эти искания стимулируют размышление, которое рождает действие; но сделайте секрет нашего существования общеизвестным — и не только скептическое общество не извлечет из этого ощутимой пользы, но и наша уединенность окажется под постоянной угрозой и потребует непрестанного охранения ценою несоразмерно больших затрат энергии. Имейте терпение, друг моего друга. Мистеру Хьюму потребовались годы, чтобы забить достаточно птиц для написания своей книги, и он не мог приказать им покинуть их лесные убежища, но вынужден был караулить и ждать, чтобы потом он мог сделать из них чучела и навесить на них ярлыки. Такое же терпение вам следует проявлять и с нами.

Чучело большеклювой камышовки, «забитой» А.О.Хьюмом в 1867 году (из коллекции Британского музея)

Ах, сахибы, сахибы! Если бы вы только могли каталогизировать нас, прибить к нам таблички и выставить нас в Британском музее, тогда бы ваш мир и в самом деле мог бы иметь абсолютную высушенную истину.

Итак, круг вновь замыкается, как обычно, в исходной точке. Устремившись за нами, вы гонялись за собственными призраками, раз за разом хватаясь лишь за наши исчезающие видения, но никогда не приближались к нам настолько, чтобы оторваться от кощея сомнения, крадущегося за вами по пятам и никогда не спускающего с вас глаз. Боюсь, так может продолжаться до конца сюжета, так что у вас не хватит терпения дочитать до конца весь том. Ибо вы хотите проникнуть в царство духа глазами плоти, пытаясь изогнуть несгибаемое по вашей грубой надуманной модели; и найдя, что оно не гнется, вы, вполне вероятно, разобьете эту модель и — навсегда распрощаетесь с самой мечтой.

А теперь еще несколько объяснительных слов на прощание. Письмо от Олькотта, которое привело к столь бедственным последствиям и самому выдающемуся qui pro qui, было написано 27-го числа. В ночь на 25-е мой возлюбленный Брат поведал мне, что услышал, как мистер Хьюм признался в комнате Е.П.Б., что он никогда не слышал от Олькотта, чтобы тот (Олькотт) лично видел нас; также мой Брат услышал, как Хьюм добавил, что если бы Олькотт действительно рассказал ему такое, то он вполне доверяет этому человеку, чтобы поверить его словам. Тогда К.Х. решил попросить меня пойти и сказать Олькотту, чтобы тот так и поступил, полагая, что мистеру Хьюму будет приятно узнать некоторые подробности. Желания К.Х. — для меня закон. Вот почему мистер Хьюм получил от Олькотта это письмо в то время, когда его сомнения уже улеглись. Вместе с тем, когда я диктовал полковнику свое послание, я удовлетворил и его любопытство в отношении вашего Общества и рассказал, что я о нем думаю. Олькотт попросил моего разрешения отправить вам эти заметки, на что я дал согласие. Вот и весь секрет. По некоторым своим соображениям мне хотелось тогда поставить вас в известность о том, что я думал о ситуации несколько часов спустя после того, как мой возлюбленный Брат покинул этот мир. Пока письмо шло к вам, мои чувства до некоторой степени переменились, и я изрядно переделал написанное, о чем уже говорилось выше. Поскольку стиль самого Олькотта рассмешил меня, я добавил свой постскриптум, который относился исключительно к полковнику, но мистер Хьюм тем не менее отнес его целиком к себе!

Ну, довольно. Я заканчиваю длиннейшее письмо, которое когда-либо писал в своей жизни, но коль скоро я делаю это ради К.Х. — я удовлетворен. Хотя мистер Хьюм и может считать иначе, но «марку адепта» следует искать в — —, а не в Симле, и я стараюсь соответствовать ей, каким бы никчемным писателем и корреспондентом я не был.

М ∴

Дорога из Симлы

Ближе к концу октября 1881 года Синнетт и Блаватская покинули Симлу, каждый в своем направлении. Судя по всему, Синнетт уехал первым, ибо у нас есть письмо Елены Петровны (LBS1), написанное ею Синнетту еще из Ротни Касл, которое она подписала словами «Ваш осиротевший друг», намекая, что без него в доме Хьюма она чувствует себя беззащитной и одинокой. Письмо начиналось с крика души: «Завтра уезжаю — хвала небесам !!» А дальше в нем есть удивительные слова: «Он (Махатма М. — прим. перев.) говорит, что попробует вкладывать в вашу голову подсказки, что и как делать. Уж не хочет ли он сделать из вас медиума?» Это брошенное вскользь замечание показывает нам, что Махатма М., обещав своему Брату «присматривать за его работой, чтобы она не развалилась», в действительности вкладывал в это все свои силы и энергию, пытаясь даже сделать почти невозможное: воздействовать на грубое и невосприимчивое сознание западного человека, каким являлся Синнетт.

Обстоятельства получения следующего письма, написанного Синнетту Еленой Петровной по указанию своего Учителя, нам неизвестны. Судя по его содержанию, оно было написано еще перед отъездом Блаватской из Симлы и, по-видимому, до окончательного отъезда Синнетта в Аллахабад (в начале ноября англичанин уже должен был появиться дома и предстать перед владельцами своей газеты). Возможно, в последние дни пребывания у Хьюмов Синнетт выезжал из Симлы по делам «Эклектика» в ближние города, и тогда письмо застало его в разъездах; но не исключено, что оно было отдано ему прямо в Симле, ибо оно содержало советы, которые его память могла не удержать, но которые ему следовало помнить после отъезда, и как минимум один совет (пункт 2), который можно было выполнить только находясь в Симле.

Храм на холме Джейку Хилл в Симле, стоящий прямо над домом Хьюма

Праягское Общество, упоминаемое в этом письме, является аллахабадским филиалом Теософического Общества, который состоял исключительно из одних индусов и рождение которого было одобрено хартией Олькотта от 27 июля 1881 года. В нем же впервые упоминается Эдмонд Ферн, молодой англичанин, родившийся в Индии, который в это время помогал Хьюму в его работе в Симле (возможно, он даже жил в Ротни Касл). Ферн с большим энтузиазмом присоединился к работе «Эклектика» и выразил желание стать учеником Махатмы М. Как станет ясно из последующих писем, он так и не сумел выдержать испытания, и его намерение провалилось.

Сноски

---