письмо № 31
| от кого: | Кут Хуми | написано из: – |
|
кому: |
А.П. Синнетт | получено в: Симла, Индия |
содержание: К.Х. — Синнетту: деловые вопросы.
V23, ML104, ПМ21 (?)
Письмо 31
К.Х. — Синнетту Получено в Симле [27] сентября 1881 г.
Прощальное письмо, написанное перед уединением.
p.p.c.[1]
Мой дорогой друг,
Вашу записку получил. Из нее я вижу, что вы несколько обеспокоены тем, как бы замечания мистера Хьюма меня не обидели. Умоляю вас, будьте покойны, ибо я никогда не обижусь. Меня тревожило не само содержание его замечаний, но то упорство, с каким он держался этой линии аргументации, которая, как мне известно, чревата бедственными последствиями. Этот argumentum ad hominem[2], возобновленный и продолженный с того места, где мы остановились в прошлом году, никогда не сможет склонить Когана отойти от его принципов и согласиться на некоторые столь желательные уступки. Я опасался последствий, и основания для таких опасений, уверяю вас, были весьма серьезными. Пожалуйста, заверьте мистера Хьюма в моей личной симпатии и уважении к нему и передайте ему мой самый дружеский привет. Но в ближайшие три месяца я больше не буду иметь счастья ни «подбирать» его писем, ни отвечать на них.
Поскольку Общество[3] так до сих пор и не приступило ни к чему из своей первоначальной программы, и я не питаю надежд, что в ближайшее время что-либо будет сделано, мне приходится отказаться от намеченной поездки в Бутан[4], и мое место должен занять Брат М. Сентябрь кончается, и успеть сделать что-либо к 1 октября, что могло бы как-то оправдать мою просьбу позволить мне отправиться туда, теперь уже невозможно. Мои главы очень желают, чтобы я присутствовал на наших новогодних торжествах в феврале следующего года, и, чтобы подготовиться к этому, я должен воспользоваться тремя предстоящими месяцами. Поэтому я прощаюсь с вами, мой добрый друг, и горячо благодарю вас за все, что вы сделали и пытались сделать для меня. Надеюсь, в январе будущего года я буду в состоянии дать вам о себе знать; и — если на пути вашего Общества не возникнет опять никаких затруднений с «вашего берега» — вы найдете меня совершенно в том же расположении духа и настроении, в каком я теперь расстаюсь с вами обоими.
Получится ли у меня склонить моего любимого, но весьма непреклонного Брата М. к моему ходу мыслей, сейчас сказать не могу[5]. Я пытался и попытаюсь еще раз, но я действительно опасаюсь, что мистер Хьюм и он никогда не найдут общего языка. Он сказал мне, что ответит на ваше письмо и просьбу через третье лицо — не через мадам Блаватскую. Между тем, она знает достаточно, чтобы снабдить мистера Хьюма материалом для десятка лекций, будь у него только понимание этого факта и желание прочесть их, вместо его скверного отношения к ней, с одной стороны, и таких искаженных представлений, с другой. М. даже обещал мне освежить ее слабеющую память и оживить в ней всё, чему она у него училась, до такой ясности, о которой только можно мечтать. Если же и такой шаг не встретит одобрения мистера Хьюма, мне останется только искренне сожалеть об этом, ибо это лучшее, что я мог придумать.
Я дал указания моему «Лишенному наследства» присматривать за всем, насколько это позволяют его скромные силы.
Теперь я должен кончать. У меня осталось всего несколько часов, чтобы подготовиться к моему длинному, очень длинному путешествию[6]. Надеюсь, что мы расстаемся такими же добрыми друзьями, какими были всегда, и что мы можем встретиться, осененные еще более крепкой дружбой. Позвольте мне теперь «астрально» пожать вашу руку и еще раз заверить вас в моих добрых чувствах.
Как всегда ваш,
К.Х.
Несколько дней спустя Елена Петровна уединилась в своей комнате в Ротни Касл, чтобы написать письмо в Лондон женщине, о которой мы теперь расскажем.
Мэри Джудит Холлис-Биллинг (1837–1908) была известным американским медиумом и одновременно членом Теософического Общества. Переехав в Лондон к своему второму мужу, английскому хирургу, теософу Генри Биллингу (1842–1885), она приняла активное участие в образовании Британского филиала Теософического Общества, но не присоединилась к нему, пожелав сохранить свое членство в основном Обществе в Америке[7]. В январе 1883 года Махатма К.Х. напишет о ней: «Из всех медиумов она — самый честный медиум, если не наилучший». Мэри Биллинг демонстрировала явления материализации и позволяла «духам» самим говорить в ее присутствии (так называемый «direct voice» феномен); через нее говорили два «духа-руководителя» — Джим Нолан и Скиваки, или просто Ски. В действительности за их именами стояло одно лицо, которое было вовсе не бесплотным «духом», но живым человеком, бывшим в прошлой жизни коренным индейцем, вождем исчезнувшего племени Хатчи, чье имя Скиваки переводилось как «Сила, Ловкость, Правда». Когда он жил в этом племени (а умер он 115 лет назад), он был очень высоким, ростом около 7 футов, и прожил 90 лет. Учителя сотрудничали с этим человеком, о чем Махатма К.Х. скажет в том же январском письме 1883 года.
Когда в 1879 году Основатели плыли из Америки в Индию и по дороге должны были на время остановиться в Англии, они гостили именно в доме у четы Биллингов. Воспоминания Мэри Биллинг о двухнедельном пребывании Блаватской в их доме в Норвуде появились на страницах лондонского спиритуалистического журнала The Medium and Daybreak в номере от 19 декабря 1879 года.
«Как товарищ и друг, я нахожу ее самым доброжелательным, приятным и надежным человеком. Как лингвист, пианист и писатель, я считаю ее самой необыкновенной женщиной своего времени. Говоря так, я ничуть не преувеличиваю ее талантов. К примеру, я слышала, как она весьма бегло говорила на пяти разных языках, и люди, с которыми она разговаривала, утверждали, что она владеет ими в совершенстве.
Эта женщина — массивного телосложения, с очень выразительными чертами лица, скорее мужского, чем женского типа, способная браться за гигантские задачи, но совершенно не замечающая пустяков. Мелкие неприятности, так раздражающие обывателей, скорее забавляли ее. Она сильна в своих симпатиях и антипатиях и, как следствие, безошибочно читает людские характеры и интуитивно видит возможности людей.
Что касается тех чудесных вещей, которыми она знаменита, я расскажу о феноменах, произошедших на моих глазах, свидетелем которых я стала в собственном доме, когда она была у нас гостьей. Прежде всего мне бы хотелось попытаться описать словами нечто удивительное, что мы увидели однажды днем. Я и еще один джентльмен сидели и разговаривали с мадам, как вдруг мы заметили, что ее лицо и волосы стали темнеть, пока, наконец, ее волосы не изменили свой естественный светлый цвет на почти черный, а лицо не стало таким же темным, как у любого индуса, которых я видела не раз. Пока все это происходило, она, казалось, была погружена в глубокое раздумье. “Мадам, — обратилась я к ней, — а знаете, что сейчас произошло с вашим лицом и волосами?” Она утвердительно кивнула, но ничего не объяснила. Через некоторое время она поднялась и вышла в холл, где оставалась минут пять, после чего вернулась к нам. Когда она вошла, ее волосы и лицо уже приняли свой естественный оттенок. Всё это чрезвычайно поразило и этого джентльмена, и меня саму.
Когда она только приехала ко мне в Норвуд, она, судя по всему, очень спешила продолжить свое путешествие в Индию и известила меня, что пробудет у нас всего несколько дней. Многие из ее друзей были весьма разочарованы краткостью ее визита и очень желали продлить эту возможность насладиться ее обществом. Мадам, однако, настаивала, что не может продлить своего пребывания в Лондоне, если только не получит соответствующих указаний от своих друзей из Индии. В воскресенье после прибытия она пошла к себе в спальню и там получила сообщение, написанное на носовом платке, в котором ей разрешалось остаться у нас еще на несколько дней.
Этот случай, надо признать, был уже весьма любопытным, но скептическому уму требовалось какое-то доказательство, что надпись на платке не была сделана самой мадам. Размышляя над этим, я пришла к выводу, что если она действительно обладает силой, о которой многие говорили и которую она сама не скрывала, то не может быть лучшего времени для меня, чтобы увидеть неопровержимые доказательства этой силы. Однажды вечером за обеденным столом я спросила полковника Олькотта, не подарит ли он мне тот самый носовой платок, на котором было написано послание, якобы пришедшее из Индии. На что полковник ответил: “Вещи подобного рода я никогда не отдаю”. Тогда я обратилась к мадам Блаватской и спросила ее, не одарит ли она меня одним из подобных письменных посланий. “Как же я устала приносить эти носовые платки”, — вздохнула она. Но затем, наклонившись к полковнику Олькотту, она попросила его поинтересоваться у меня, чего бы я такого хотела, чтобы она сотворила. Я окинула взглядом стол, чтобы понять, чего бы я могла попросить и что было бы самым трудным для мадам. Собравшись с мыслями, я попросила принести мне чайник или чашку с блюдцем. Не успела я произнести этих слов, как на стол был водружен удивительный чайник, который и поныне хранится у нас в доме. Мадам только опустила свою руку под стол, чтобы достать его. Откуда он взялся, мне не ведомо, но одно я знаю точно: во всем моем доме такого предмета никогда не было; также не мог никто и предположить, что именно эту вещь я попрошу мадам принести мне столь необычным образом.
И тут заговорил мистер Ч.К.Мэсси, стоявший прямо за спиной мадам: “О, неужели вы обидите меня и не подарите и мне какой-нибудь вещицы!” Мадам оглянулась: “Чего бы вы хотели?” Подумав немного, Мэсси произнес: “Ну, например, визитницу или кисет — нечто, что я мог бы носить с собой”. Она ответила тотчас же: “Идите в холл, и поищите в кармане вашего пальто”. Мистер Мэсси вошел в комнату, когда мы уже сидели и обедали, и все это время мадам ни разу не встала из-за стола. Выйдя в холл, мистер Мэсси обнаружил в кармане пальто визитницу с запиской внутри с подписью одного друга. Для меня случившееся было замечательным испытанием, которое, осмелюсь заявить, ставит силу мадам Блаватской выше всяких подозрений. При этом она не утверждает, что ей помогают в этих делах какие-то “духи” или что-либо еще, помимо ее собственной воли. Конечно, я не могу ручаться за правильность этой теории; я лишь привожу факты такими, как видела их сама. Но то, что я увидела за те две недели, которые она провела со мной, не было похоже ни на что из того, с чем я когда-либо сталкивалась в жизни; а ведь мои познания о феноменах современного медиумизма, поверьте, совсем не так узки».
Перевод письма Елены Петровны этой женщине сделан по рукописной копии, хранящейся ныне в архиве международной штаб-квартиры Теософического Общества в Пасадине (Калифорния).
Сноски
- ↑ P.p.c. (от фр. pour prendre congé), аббревиатура, общепринятая в переписке и означающая: «на прощание».
- ↑ Букв. «аргумент к человеку» (лат.), переход на личности, вместо доводов по существу; часто просто синоним демагогии.
- ↑ Имеется в виду Эклектическое Теософическое Общество Симлы.
- ↑ См. постскриптум к письму 26, стр. 309.
- ↑ Речь идет о том, чтобы в отсутствии Махатмы К.Х. избранная Им линия руководства англичанами была продолжена Братом М.: чтобы он переписывался с Хьюмом и Синнеттом, обучал их и присматривал за «Эклектиком».
- ↑ Эта длина, конечно, измеряется не в обычном трехмерном пространстве, но в пространстве сознания.
- ↑ В те годы вступление в филиал Теософического Общества автоматически лишало теософа членства в основном Обществе, если он в нем состоял.