ПМ (Дьяченко), п.112

письма махатм

Письма Махатм и Их Посланницы

Перевод А.И. Дьяченко

ш

скачать

анг. • рус.

письмо № 112

от кого:	Уильям Стейнтон Мозес, Кут Хуми	написано 26.11.1881 из: Лондон
кому:	А.П. Синнетт	получено в: Бомбей, Индия

содержание: Мозес о своих «опытах» с духами и об «Императоре». Комментарии К.Х.

<<   ☰   >>

англ • аноним (38) • Базюкин (90) • Дьяченко (112) • Рерих (–) • Самара (34)

V38, ML90, ПМ34 (?)

Письмо 112

С.Мозес (с пометками и добавлениями К.Х.) — Синнетту Получено из Лондона в декабре 1881 г.; просмотрено К.Х., вероятно, в конце февраля – первых числах марта 1882 г.

Университетский Колледж, Лондон,

26 ноября 1881 года

Мой дорогой Синнетт,

Я должен был ответить на ваше письмо еще раньше, но тянул с ответом, пока не получил удовольствия побеседовать с миссис Синнетт. И вот, к моей большой радости, эта беседа состоялась. Как вы мне и говорили, она совершенно убеждена в реальности того, что видела и слышала. Подобно мне, она не знает, как понимать последний уход, я имею в виду в отношении моих духовных переживаний. Я действительно не знаю, что об этом сказать. Не получается согласовать факты со сделанным заявлением; а на вашу уверенность, что «Братья не могут пребывать в неведении... не могут заблуждаться», могу только ответить, что они, несомненно, демонстрируют и то и другое в отношении меня. Это, конечно, могло бы выглядеть всего лишь как мое скромное мнение, если бы у меня не было непрерывной летописи документальных и иных свидетельств, охватывающей весь период от момента появления Императора и вплоть до вчерашнего дня. Все они являются датированными посланиями, заметками и записями, которые говорят сами за себя и которые, в сущности, могут быть удостоверены свидетельствами моих друзей, имевшим вместе со мной отношение ко всем этим вещам.

Когда старая леди впервые намекнула мне на какую-то связь между «Ложей» и мною, я сразу сообразил, что дело касается Императора, и начал обдумывать эту гипотезу снова и снова. Вот одна запись от 24 декабря 1876 года, которую я здесь переписываю: «Я задал несколько вопросов касательно одного письма Е.П.Блаватской, в котором она отвечает на мое письмо: “Если вы абсолютно уверены, что я не поняла вас, значит и ваша интуиция, и ваш медиумизм подвели вас . . . . Я никогда не говорила, что вы ошибочно приняли Императора за другого духа. Его нельзя спутать ни с кем, однажды узнав его. Он — знает, и да будет его имя благословенно вовеки. Вы хотите иметь объективные доказательства о Ложе. Разве у вас нет Императора? Разве вы не можете спросить его, говорю ли я правду?”»

На этот мой вопрос мною был записан длинный и точный ответ. Среди прочего там говорилось следующее: (Император всегда употребляет местоимение первого лица во множественном числе) — К чему бы это?

«Мы уже говорили вам, что ваши американские друзья не знают ни вашего характера, ни вашей подготовки, ни вашего духовного опыта . . . Ваша интуиция не только не подвела вас — она, именно, вас защитила. Мы не в состоянии сказать, (!) насколько кто-либо из тех, с кем сообщается ваш корреспондент, способен дать ей правильное представление о вас. Насколько мы знаем, это сомнительно — хотя кое-кто из них и обладает такими же способностями, как Маг. Но даже он не понимает. (!!) Его работа далека от нашей, и он не имеет отношения к вашей внутренней жизни. Если кто-то и обладает способностями, то они не пожелали их применить. Мы не понимаем — от нас добиваются, чтобы мы сами дали какую-то информацию? Похоже, намек дан без явного утверждения. Мы можем теперь же ясно сказать, что никогда не беседовали с вашим другом на эту тему. В любом случае она нас не знает, и мы ничего не знаем об этой Ложе или Братстве».

Я попробую еще одного честного медиума — Эглинтона, когда он уедет; поглядим, что из этого получится. Я пойду на это ради Общества.

По поводу того, что я принял другого духа за Императора, мне было сказано:

«Конечно, вы не приняли никакого другого духа за нас. Это невозможно. Мы те, какими открыли себя вам, а не кто-то иной. И наше имя и наше присутствие никто другой не может имитировать. Мы всегда были вашими Хранителями, и никто другой не занимает нашего места». — Это не так; 6-е принципы невозможно подменить.

И так далее со всей очевидностью. К этому могу добавить, что Император — и когда он пришел ко мне впервые, и много раз впоследствии — утверждал, что он был со мною всю мою жизнь, хотя я и не осознавал его присутствия, пока он не открыл его мне, — и уж конечно, не на горе Афон! (?) — но совсем в другом месте и другим образом. Гармоничное развитие моего медиумизма шло не прерываясь. В нем не было никаких лакун. Теперь внешний медиумизм прекратился, и открылось мое внутреннее духовное чувство. Только вчера я добился и получил от Императора, которого ясно видел и слышал, (*) точное и определенное подтверждение того, что он так часто повторял мне прежде, а именно: что мне стыдно снова искать его заверений. Каким бы ни было объяснение, будьте уверены без малейшей доли сомнения, что он не только не является Братом, но не знает ровным счетом ничего о каких-то таких существах. (1)

Ваше предостережение относительно того, что я ошибаюсь, если думаю, что все это выдумки старой Леди, принято во внимание. Для объяснения подобного рода вещей следует принимать в расчет всякого рода теории; да я бы и не защищал ее столько лет от всякого рода клеветы, если бы считал ее способной на простой вульгарный обман.

Однако от вашего критического ума не может ускользнуть и тот факт, что сделанное ею голословное заявление, противоречащее такому ясному и совершенному свидетельству, как выдвинутое мною, должно быть подкреплено какими-то доказательствами, если оно претендует на серьезное к нему отношение. К сожалению, ее заявление не только не согласуется со всеми фактами, но и сами предполагаемые факты, которые мы имеем, ограничены лишь кругом тех и только тех, которые стали известны благодаря мне; а прочие высказанные домыслы настолько явно расходятся с истиной (как это может быть доказано свидетельствами, опирающимися не только на меня одного), что всякому ясно: они есть не более чем умозрительные гипотезы.

Подобного рода заявления есть просто разрушительная критика с негативной стороны. Какие предлагаются реальные доказательства? — Да никаких. Возможно ли тут вообще дать какие-то доказательства? Этот Брат, который якобы бросил на меня свой взгляд на горе Афон и принял манеру и титул Императора, — что он когда-либо сообщил или поведал мне? Где и когда он появлялся, и какие доказательства он может дать об этом факте? На протяжении долгого общения со мною, на которое он претендует, у него ведь, безусловно, была возможность явить мне какое-то положительное свидетельство, которое можно было бы противопоставить приведенным выше доводам. Если он этого не сделал, то любой здравомыслящий человек поймет, какой из этого следует вывод.

Простите меня за столь скрупулезное исследование этого вопроса. В сущности, я вижу, что подошел к тому самому месту, где два пути сталкиваются; и, как это ни печально, боюсь, что «Фрагменты оккультной истины» обнажают тот факт, что спиритуализм и оккультизм несовместимы. Мне будет искренне жаль, если окажется, что вы тратите свое время и силы на нечто, что неспособно продемонстрировать свою Истинность. Отсюда мое желание во всем разобраться. Иначе я должен буду отбросить это с большим презрением. Как вы говорите о старой леди, «только представьте себе, какие у меня были возможности, чтобы сформировать свое мнение».

С самыми сердечными пожеланиями,

Всегда ваш,

У. Стейнтон Мозес

(*) Так же и госпожа Лебендорф была ясно видима и слышима русской девочке-медиуму… Так же Иисус и Иоанн Креститель являются теперь Эдварду Мэйтленду, столь же правдивому, столь же честному и искреннему, как и Стейнтон Мозес; хотя они не знали друг друга: Иоанн Креститель никогда не слышал об Иисусе, который есть духовная абстракция, а не живой человек той эпохи. И разве к Э.Мэйтленду не является воочию Гермес, первый и второй, и Илия и т.д. Наконец, разве миссис Кингсфорд, подобно С.Мозесу с его «+», не исполнена такой же незыблемой уверенности, что она лицезрела Бога!! и разговаривала с Ним, и это всего лишь спустя несколько вечеров после того, как она разговаривала с духом собаки и получила от него письменное сообщение? Перечитайте, перечитайте снова, мой друг, «Душу и т.д.» Мэйтленда, загляните на стр. 180, 194, 239, 240, 267-8-9 и т.д. Найдется ли кто-либо более чистый и достойный большего доверия, чем эта женщина или Мэйтленд! Тайна, тайна! — воскликните вы. Невежество — ответим мы; измышление того, во что мы верим и что хотим видеть.

(1) Братом? Знает ли он или даже вы сами, что понимается под словом Брат? Знает ли он, что мы подразумеваем под Дхиан-Коганами или Планетарными Духами, под развоплощенными и воплощенными Лха? Или под —, но это остается и должно еще какое-то время оставаться не более чем томлением духа для вас всех.

Мое письмо конфиденциальное. Вы можете пользоваться аргументами оттуда, но не моим авторитетом или именем. Не беспокойтесь, все это будет объяснено вам. Живой Брат действительно может показать свое незнание и быть на самом деле неосведомленным о многих вещах. Но чтобы Дух, всеведущий Планетарный Дух, признавался в своем полном неведении о том, что творится вокруг него, — это уже что-то из ряда вон выходящее.

[К.Х.]

Коль скоро Махатма К.Х. посоветовал англичанину заглянуть в книгу Мэйтленда «Душа, и как она нашла меня», этому совету последуем и мы. Это тем более важно, что в январе 1883 года Эдвард Мэйтленд и Анна Кингсфорд присоединились к Британскому Теософическому Обществу и не просто присоединились, а Анне Кингсфорд было тут же предложено ни много ни мало занять пост президента этого филиала! Больше того, ее кандидатуру на этот пост предложил сам Маха Коган — вопреки всякой земной логике, по крайней мере, в понимании Елены Петровны, которая в сердцах написала о ней Синнетту: «О, женщина, не просто порочность, но само коварство — вот имя твое!» Однако мнение Блаватской в данном вопросе не значило ровным счетом ничего, причем сразу по двум причинам. Первая состояла в том, что это было личным делом британского филиала; что касается второй причины, то ее мы уже назвали: кандидатура Кингсфорд была рассмотрена и одобрена самими Братьями. В таких случаях Блаватской не оставалось ничего иного, как молча подчиниться. В том же письме Синнетту она с иронией заметила: «Они (Хозяева) посовещались и решили, что капризам “божественной Анны” следует потакать» (LBS30).

С другой стороны, повторим еще раз, что сказал Махатма К.Х. о них обоих: «Найдется ли кто-либо более чистый и достойный большего доверия, чем эта женщина или Мэйтленд!» Поэтому будет ошибкой полагать, что британскому филиалу был предложен какой-то плохой президент; ему был предложен такой президент, который лучше всего отвечал менталитету самих англичан и состоянию их филиала на тот момент времени.

Мэйтленд познакомился с Анной Кингсфорд в 1874 году и стал с той поры ее самым близким сотрудником. Между ними словно протянулись незримые нити внутренней связи и взаимопонимания, и само их мышление сплотилось как бы в единый монолит — то, что думал один, разделял и другой. Активная борьба Кингсфорд против вивисекции животных и за отказ от животной пищи (вегетарианство) нашли в его душе горячий отклик; излишне даже говорить, что бездушный материализм стал для них обоих заклятым врагом. Поэтому, читая далее мысли Мэйтленда, нужно понимать, во-первых, что их разделяла и Анна Кингсфорд (и именно с этими мыслями они вошли в теософическое движение), и во-вторых, что через его искренние откровения мы прикасаемся к мыслями лучших представителей западного мира, тем более такой выдающейся его нации, как англичане.

Эдвард Мэйтленд
(1824–1897)

Мы раскроем книгу Мэйтленда раньше 180-й страницы, которая была указана Синнетту Махатмой, и начнем знакомство с ней с описания его «Видения Англии и Ислама».

«Это случилось во время моей прогулки по Сент-Джеймсскому парку в начале декабря прошлого [1876] года. Тогда мне было впервые внушено, чтобы я обратил свое внимание и направил все свои мысли на проблему, которая тяжким бременем давила на общественное сознание. “Если бы у меня только получилось, — подумалось мне тогда, — заглянуть в этот Восточный вопрос таким же точно образом, каким мне дано заглядывать и в другие вещи, и удалось, наконец, разобраться с этой давно мучающей мир проблемой, какую услугу я мог бы оказать своей стране и роду!” Как только эта мысль вспыхнула в моем сознании, она стала видимой моему духовному зрению в форме следующего видения, которое я назову — Видение Англии и Ислама.

В этом видении я увидел парящую среди верхушек деревьев огромную туманность или облако, которое двигалось передо мной, пока я шел вперед, и скрывало от меня все объекты позади него. Сперва оно было темным, но спустя некоторое время стало светлеть и вскоре засияло целиком, подобно туману, пронизанному лучами света, который был не солнечным и не лунным, но и тем и другим вместе взятым — настолько мягким и в то же время таким белым он казался. Пока я смотрел, некоторые части этого облака стали ярче других, и вскоре в нем здесь и там появились большие пятна более интенсивного света, которые постепенно проступали все отчетливее, пока, наконец, это видение стало уже не туманностью, но четко очерченной и гармоничной системой, имеющей Солнце, Луну и планеты, блистающие сквозь дымку, теперь уже едва видимую. Это было точное представление того процесса, через который, как полагают, проходит Солнечная система в процессе ее превращения из диффузной туманности в конкретную систему отдельных небесных тел. Это был хаос, который, в силу присущей ему божественности, превращался в космос.

Процесс еще даже не достиг своего окончательного завершения, когда я заметил другое облако, лишенное свечения и формирующееся на окраинах той системы, за эволюцией которой я наблюдал и которую оно угрожало затмить своим распространением. Это темное облако быстро увеличивалось в объеме, отчасти из-за его собственного роста изнутри, отчасти же из-за присоединения извне родственных ему влияний, которые со всех сторон спешили в него влиться. Увеличившись таким образом в размерах и плотности, оно двигалось как единая масса по периметру яркой системы, развивая по мере своего движения огромную руку, которую оно вонзило в самую ее сердцевину, между Солнцем и Луной, как будто с намерением разделить их. Зрелище в этот момент напомнило мне Туманность в созвездии Ориона, в которой видно светящееся облако с огромной брешью в нем, проделанной рукою тьмы, входящей откуда-то из внешнего пространства и достигающей самого его центра, как будто эта рука вцепилась в его сердце, чтобы вырвать его. Затем светлая система начала затмеваться темной, и обе они, казалось, как бы сцепились в смертельной схватке. Наконец, видение угасло, оставив меня под впечатлением, что в этой борьбе светлая система одержала верх: ее сияющие точки — Солнце, Луна и главные светила — вновь обретали свою яркость, в то время как темное облако таяло и распадалось.

Это видение, однако, не оставило меня в недоумении относительно своего внутреннего смысла. Ибо — в соответствии с тем, что я уже узнал из опыта всех, кто обладал способностями “провидца”, — неотъемлемая часть процесса видения состоит в том, чтобы запечатлеть в уме наблюдающего также и смысл того, что ему показывается. По крайней мере, это касается видений наяву. С теми, что даются во сне, это не всегда так, потому что способность видеть сны и способность их интерпретировать — это разные дары. <...> В данном случае, как я уже сказал, я не растерялся; ибо то же самое влияние, которое послало мне видение, внушило мне также и уверенность, что я наблюдал именно символическое представление “Восточного вопроса” при полном понимании его смысла. И хотя смысл этот, как и во многих других случаях, оказался в полном согласии со всем тем, что уже было показано мне ранее в ходе моих исследований сущности бытия и хода развития человеческого сознания, а также схемы мира, все же он оказался настолько превосходящим любые мои прежние прозрения, что я не могу объяснить его иначе, как гипотезой о внушении каким-то иным разумом, отличным от моего собственного.

<...> Светлая система представляла собой схему мирового развития, морального, социального и политического, а также духовного, которое в своем конечном итоге зависело от гармоничного союза светлых и темных рас, представленных в лице Англии и Азии. Для Англии, как нации, наиболее высокоразвитой в духовной области из всех нынешних наций и олицетворяющей душу и совесть мира, была уготована судьба искупления мира вселенским распространением духа — миссия, благодаря которой должно было ускоряться и ее собственное грядущее более высокое развитие. Это вселенское распространение духа должно было направить человечество в целом к проявлению в нем того дуализма, без которого невозможно совершенствование человеческой жизни, — в силу того, что названный дуализм несет в себе столь необходимый элемент божественного существования. А для этого, в свою очередь, было необходимо, чтобы связь между Англией и народами Востока сохранялась непрерывно. Исход этого сражения, хотя он и имел жизненно важное значение для Англии как нации, имел гораздо большее значение как для нее самой, так и для всего мира в духовном плане. <...> Но именно по причине того, что силы зла были полны решимости помешать реализации этой божественной идеи, превознося и поныне принцип эгоизма и силы, принцип принесения в жертву других в угоду себе вместо утверждения закона любви, они вторглись в этот мир и овладели пока еще духовно мертвой империей России, используя ее политические амбиции для достижения собственных целей. Отсечение Англии и лишение ее возможности исполнять свой долг и предназначение на Востоке означало возвращение души этой самой духовной из земных рас в саму себя и ее изъятие из будущей работы во имя усовершенствования остального мира. Союз между Англиканской и Греческой церквями, которого так ищут некоторые, мог бы вполне послужить достижению этой темной цели — путем удушения превосходящей духовности Англиканской церкви в леденящих объятиях Русской церкви и укрепления вселенских притязаний последней. Ибо, если Англия, со всеми ее несовершенствами, всегда была для мира выразителем совести, или чувства Бога и души, то Россия являлась воплощением аморальности и чисто внешнего чувства и земного рассудка. Отсюда, как и было показано в моем видении, Россия с радостью принимала в союзники всех тех из нас, кто поклонялся внешнему чувству и рассудку, презирая душу и интуицию. Темные влияния, которые, как я видел, так спешили влиться в темное облако с целью сокрушения светлой системы, представленной Солнцем Англии и Луной Ислама, были теми различными ортодоксальными течениями церкви и государства, науки, литературы и искусства, духовенства и политики, которые, заботясь только о материальном и ничуть не помышляя о духовном, признавали себя тем самым добровольными рабами “Антихриста” и чувственного “Зверя”, воплощенного в настоящее время, несомненно, в России.

Российская империя в образе медведя, посягающая на Герат (Афганистан), где Британия уже преуспела со своим «вселенским распространением духа» (карикатура 1900 года из американского сатирического журнала «Пак»)

“1260 лет” минуло, и “Дракон и его ангелы” вновь собрались для битвы; и тогда мне было внушено осознание — ясное до степени, невыразимой словами, — стремительного собирания со всех уголков небес тех влияний, которые должны были выйти против войска Зверя и которые, как мне было внушено, являлись не чем иным, как “Михаилом и его ангелами” из Апокалипсиса. Мне было показано, что борьба за обладание миром в грядущем тысячелетии идет между Духом и Материей, представленными соответственно Англией и Россией, а главным полем битвы является мир Ислама, в то время как за борющимися сторонами стоят боги и демоны верхнего и нижнего миров» (стр. 64–70).

Переводчик благодарен Мэйтленду за столь откровенное изложение своего видения мирового положения — на этот раз именно видения, а не видения, коль скоро в основе таких «прозрений» западных «провидцев», как было сказано Махатмой К.Х., лежит не что иное, как «невежество, измышление того, во что мы верим и что хотим видеть». Однако благодаря откровенности Мэйтленда теперь становится понятно, почему англичане так безапелляционно порабощали, а при необходимости и хладнокровно убивали индусов и другие восточные народы, эти «темные азиатские расы». По крайней мере, лучшие представители Англии делали это не в силу какой-то порочности или злобности своей натуры, но совсем наоборот — по благородству той возвышенной миссии, которую они чувствовали себя обязанными распространять по миру «непрерывно». Безапелляционность их колониальной политики объясняется тем простым фактом, что «темные азиаты», будучи бездуховными существами, сами не понимают и не могут понять своего счастья до тех пор, покуда они не получат «западной духовности» из рук наиболее возвышенной нации планеты, представленной «Солнцем Англии». Тех же, кто пытался активно сопротивляться своему счастью, привязывали к жерлам пушек и развеивали по ветру, дабы они не мешали «одухотворять» остальных, более покорных.

Английская духовность, очевидно, так тесно связана с огнем, что ее «вселенское распространение» нуждается в жерлах пушек...

Именно искренность такого понимания своей «вселенской миссии» лучшими представителями английской нации давала возможность Махатмам сотрудничать с ними в Индии, ибо открыть глаза на ошибочность его действий можно джентльмену, но не подлецу. Если свою собственную духовность англичане видели в лакированных туфлях, отутюженных фраках и аристократичных манерах, то все это можно было еще исправить, пока за этим не следовало внутреннее разложение, подменяющее благородство джентльмена эгоизмом подлеца. Но, увы, оно все-таки следовало и очень скоро настигало тех, кто ставил себя превыше своих собратьев-азиатов; и в XX веке Махатма М. с горечью скажет о туземцах в Индии, как о «людях, которые почти три столетия были унижаемы и сравниваемы со скотом, уявленным на работе и убое, чтобы англичанин тучнел и богател за счет миллионов голодающих индусов!»

Что же касается Русской православной церкви, которая была «показана» Мэйтленду как темный демон, в «леденящих объятиях» которого может произойти «удушение превосходящей духовности Англиканской церкви», то Елене Петровне было «внушено» совершенно обратное, о чем она писала родным: «Православный народ искрен, его вера пусть будет слепая, неразумная, но эта вера ведет к добру народ; и пусть наши батьки — и пьяницы, и воры, подчас и дураки, да народная вера чиста и кроме добра ни к чему не может повести. Это и Хозяин допускает, и он говорит, что единственный народ в мире, у которого вера не спекуляция, — это православный народ. О высших наших классах — ну их к черту. Такие же лицемеры, как и всюду: не верят ни в Бога, ни в черта, понабрались нигилистических идей, да и матерьялизируют все на свете. Но не об них дело идет, а о всемирных религиях» (из письма Е.П.Блаватской — Н.А.Фадеевой от 19 июля 1877 года).

Теперь обратим внимание читателя еще на одну особенность мировоззрения этой мистической пары, а именно, на их пренебрежительное отношение к Махатмам. Чтобы понять причину, заглянем в другую книгу Мэйтленда, названную им «Новым Евангелием интерпретации» (3-е изд., Бирмингем, 1905, стр. 196–197):

«Читатель, безусловно, заметит, что я пользовался терминами “мистический” и “оккультный”, всегда различая их между собой. В рамках этой книги очень важно четко определить это различие. Инструкции по этому вопросу, полученные нами от наших незримых вдохновителей, были точными и вполне определенными.

Различие между ними связано с тем, что они относятся к двум различным планам человеческой системы. Оккультизм имеет дело с трансцендентальной физикой и потому является продуктом интеллекта, относящимся к домену науки. Мистицизм же имеет дело с трансцендентальной метафизикой и относится к сфере духа, принадлежащей религии. Следовательно, оккультизм занимается областью, которая, располагаясь между телом и душой, является внутренней по отношению к телу, но внешней по отношению к душе; в то время как мистицизм занимается областью, которая, заключая в себе душу и дух, является внутренней по отношению к душе и принадлежит истинно божественному. <...> Следующие цитаты взяты мною из наставлений, полученных нами в этой связи:

<...> Адепт или оккультист — это, в лучшем случае, религиозный ученый; он никакой не “святой”. Если бы оккультизм действительно был всем и владел ключом к небесам, не было бы необходимости во “Христе”. Но оккультизм, хотя он и обладает “силой”, не владеет ни “царством”, ни “славой”, поскольку они от Христа. Адепту неведомо царствие небесное, и “меньшие в этом царстве больше него”».

Возвращаясь к книге Мэйтленда «Душа, и как она нашла меня», откроем ее теперь на указанных Махатмой К.Х. страницах. Первый отрывок, хотя и вызовет улыбку, но также напомнит нам о том, что Анна Кингсфорд была активным и даже воинствующим противником вивисекции животных:

«18 февраля через планшетку нам было объявлено <...> нечто, что представляло особый интерес для Провидицы: “Мы попытаемся помочь духам животных прийти к той, кого вы называете Мэри. Ожидайте”. Это было дано в деревне.

Несколько дней спустя, в Лондоне, когда мы сидели за планшеткой, она, вместо того чтобы двигаться по бумаге плавно и равномерно, как происходило обычно, начала странно наклоняться и раскачиваться. Мы пытались понять причину, но все было напрасно. Больше того, вместо того чтобы писать слова, она разъезжала по всему листу, оставляя бессмысленные отметки. Мы перестали за нею следить и на некоторое время прекратили сеанс. Когда мы вновь сели за планшетку, через нее теперь уже обычным образом пришло сообщение, которое как раз объясняло то, что перед этим случилось: “Не удивляйтесь. Это был дух собаки, пытающейся писать; первой, которая когда-либо попробовала”.

Мы живо заговорили об этом сообщении, все еще держа свои руки в контакте с инструментом, когда он снова написал: “Дух говорит, что он не собака, но мы знаем, что он именно собака”. Выходит, животное выражает себя так же, как мог бы сказать и ребенок: “Я не ребенок!”

Здесь я сделал замечание, что, возможно, в том мире, как это часто бывает и в этом, люди не осознают, к какому низкому классу они на самом деле принадлежат; тут же после этого мое замечание было подтверждено сообщением: “Именно так”. Восторгу Мэри при получении подтверждения о том, что животные, которых она так нежно любила, переживают смерть и могут получить компенсацию в посмертном существовании за жестокость, причиненную им здесь, не было предела» (стр. 179–181).

25 марта 1877 года, вновь усевшись за планшетку, Мэйтленд и его «Провидица» имели следующий диалог с «духами»:

«Вы тоже развоплощенные духи? — Мы — пламёна, не души. — Выходит, духи умерших имеют человеческий облик, а вы похожи на языки пламени? — Да. — Как долго вы уже пребываете с нами? — Мы следуем за вами через все изменения. — Воплощались ли вы прежде? — Да. — В животных? — Да, и в травы и деревья. — Правда ли, что злые существа воплощаются в тигров, волков и свиней?..

Здесь дух сэра Уильяма Фергюссона вернулся. Он, очевидно, слушал наш разговор со своим хранителем. В ответ на мой последний вопрос он нетерпеливо написал: “Есть вещи и похуже свиней. Я уже говорил вам, что дьяволы — это реальность”».

Анна Кингсфорд
(1846–1888)

А теперь приведем фрагмент, названный Мэйтлендом ни много ни мало «Видение Бога и Вселенной»! Это видение случилось вечером 24 июля 1877 года в Лондоне, когда Мэйтленд и его «Провидица» находились вдвоем. В тот момент «я ощутил, что на нее нисходит вдохновение и что ее осеняет дух. Как бывало всегда в таких случаях, пребывая в коматозном состоянии, она стала нечувствительной к внешним влияниям и реагировала лишь на мой голос». Неожиданно она заговорила с явным возбуждением:

«О, я вижу массы, множества звезд! У меня кружится голова, когда я гляжу на них. О, Боже мой, какие множества! Миллионы и миллионы! Колеса планет! О, Боже мой, Боже мой, зачем ты сотворил все это?! Ты сделал это по своей Воле, только по своей Воле. О! какая мощь, какая сила Воли! О, какие пропасти, какие пропасти! Миллионы и миллионы миль вверх и вниз! Господь, держи меня! не дай мне утонуть! Я могу утонуть, утонуть в этих глубинах. У меня кружится голова, как в бушующем море. Я словно в море, в океане — океане бесконечного пространства. О, какие глубины! какие глубины! Я тону — я погибаю! Я не могу, не могу выдержать этого!

Заметив, что она теряет равновесие и раскачивается взад и вперед, как на борту корабля, я подошел поближе на тот случай, чтобы подхватить ее, если она упадет. Вскоре это и случилось. Я снова усадил ее на стул, с которого, однако, она тут же соскользнула обратно на пол, где и оставалась, настояв на этом, до конца своего транса. Но переживания ее духа были настолько независимы от положения тела, что перемена места не принесла ей никакого облегчения от ощущения взлетов и падений, которым сопровождалось путешествие ее души через бездны пространства; и на протяжении всего видения и потом еще всю ночь и часть следующего дня она испытывала все невзгоды бурного морского плавания.

Острота ее телесных страданий, однако, никак не притупляла экстаза духа; и взрывы удивления, страха и обожания непрерывно чередовались с приступами физической боли. Она так безудержно выражала свою тоску и ужас при виде открывшихся ей зрелищ, что мне пришлось закрыть окна, чтобы люди на улице не забили тревогу <...> Ее восклицания продолжались:

Я никогда не вернусь. Я покинула свое тело навеки. Я умираю; мне кажется, что я мертва. Вернуться из такой дали невозможно! О, какие колоссальные формы! Это же ангелы планет. У каждой планеты есть свой ангел, стоящий прямо над ней. Но какая красота! какая изумительная красота! Я вижу Рафаэля. Я вижу Ангела Земли. У него шесть крыльев. Он бог, бог нашей планеты. Я вижу своего гения, который назвал себя A.Z.; но его имя — Салатиэль. О, как он несказанно красив! Мой гений — мужчина, и его цвет рубиновый. Твой гений, Каро, — женщина и цвет сапфировый. Они друзья, они одно и то же — не двое, но одно; потому-то они и связали нас вместе и говорят о себе то “я”, то “мы”. Твой и мой гений, Каро, — сам Ангел Земли» (стр. 266–269).

Видение Кингсфорд продолжалось и дальше, но мы не станем более утомлять читателя всей этой астральной феерией экзальтированного воображения лондонской «Провидицы». Остановившись на этом, мы просто напомним, что говорилось Махатмой М. в учении Живой Этики о подобных «путешествиях» в астральный мир:

«Мы называем астральный мир нагромождением. Подчеркиваем, как Мы минуем его. <...> Рядом с измышленным Олимпом можно встретить уродливую фабрику, не состоявшуюся на Земле. Бывают гармонические оазисы, но в общем преобладает фантастическое кладбище человеческих переживаний. Невозможно погружаться в астральное клише, ибо только ложное представление будет следовать. Этим вредны обычные медиумы» (Листы Сада Мории, Озарение. Часть вторая, V, 10).

Случалось ли Мэйтленду и Кингсфорд заглядывать в «гармонические оазисы» астрального мира? Случалось; и на один из них Махатма К.Х. как раз и указал Синнетту, когда он посоветовал англичанину открыть книгу Мэйтленда на стр. 239 и 240. Удалив из указанного фрагмента пару «негармонических лужаек», мы приведем его ниже почти целиком, поскольку в нем содержатся мысли, под которыми мог бы подписаться любой теософ:

«...Иисус не был проповедником всеобщего спасения. <...> человек должен быть так же свободен падать, как и подниматься, так же волен проклинать себя, как и спасать себя. Совершенна только та схема существования, в которой все свободны <...> Ошибка заключается в мысли, будто кого-то проклинает Бог. Самый первый урок, проходимый при переходе на “другую сторону” реки смерти, состоит в следующем (как было сказано нам одним из тех, кто перешел черту недавно и чьи высказывания записаны в этой книге): “Ад и дьяволы — это реальность, но мир ошибается в их происхождении”. Их происхождение таково: человек сам создает их для себя в процессе самоосуждения. И делает это потому, что, будучи свободным и в равной степени вольным избирать добро или зло, душу или чувство, свет или тьму, целое или часть, он сам предпочитает зло добру, тьму свету, чувство душе, меньшее “я” личности большему “я” целого. Схема существования, в которой все в конечном итоге должны быть спасены, вопреки их собственным действиям, была бы в силу отсутствия свободы менее совершенной, чем та, которая существует на самом деле. А раз так, то, хотя душа по своей природе и неразрушима, личность не обязательно бессмертна; ибо душа — это ссуда, а не дар. Это пламя, которое, если его лелеять и растить, разгорается в Бога, но которое, если его игнорировать и отвергать, гаснет и покидает своего владельца, но не сразу, а лишь после многих испытаний и возможностей его восстановления; и тогда личность погибает, а душа возвращается в свою божественную стихию» (стр. 239–240).

* * *

Следующее письмо от Махатмы К.Х. Синнетт получил, скорее всего, в одном конверте с просмотренным Махатмой письмом от С.Мозеса. Оно начинается с ответа на искренний вопрос Синнетта, звучавший примерно так: знает ли Махатма, когда же все-таки Синнетту будет позволено встретиться с Махатмой наяву и получить из его рук то оккультное знание, к которому он так стремится? При всей искренности англичанина, в нем, очевидно, все еще шевелилась упрямая мысль, что ключик от этой встречи и тайного знания покоится где-нибудь в кармане у К.Х., а не в его собственном сознании, и что достаточно просто напомнить Махатме о своем давнем заветном желании, — и он сжалится и откроет, наконец, Синнетту дверь.

Сноски

---