ПМ (Дьяченко), п.28

письма махатм

Письма Махатм и Их Посланницы

Перевод А.И. Дьяченко

ш

скачать

анг. • рус.

письмо № 28

от кого:	К.Х.	написано из: –
кому:	Сорабджи Падшах	получено в: –

содержание: Письмо представляет собой наставническое и ободряющее послание Учителя К.Х. молодому поэту Сорабджи Падшаху. Автор хвалит его поэтический дар, подчёркивая глубокую связь между истинной поэзией и оккультным видением мира, и сообщает, что отправил поэму на рецензию авторитетному критику — Алфреду Синнетту. К.Х. призывает поэта доработать произведение на основе полученных замечаний, не отчаиваться и продолжать творческий путь, обещая свою поддержку.

<<   ☰   >>

англ • аноним (–) • Базюкин (–) • Дьяченко (28) • Рерих (–) • Самара (–)

LMW(2)77 (?)

Письмо 28

К.Х. — Сорабджи Падшаху Получено [в сентябре] 1881 г.

Ваш дух, без сомнения, не чужд поэзии и щедро осенен ее животворным влиянием, а ваш интеллектуальный инстинкт без труда проникает во все тайны и недра природы, часто сообщая вашим стихам красоту формы, правдивость и гармонию, насколько я в состоянии судить об английской поэзии. Истинный ясновидец всегда поэт, а поэт никогда не может быть настоящим поэтом, если он не будет находиться в совершенном единении с оккультной природой — этим «творцом по праву источаемого ею духовного откровения», как выразился один великий датский поэт. Поэтому мне очень хотелось, чтобы вы знали, какое впечатление ваша поэма произвела на других. Ведь совершенно недостаточно носить истинные поэтические таланты в тайниках собственной души; они должны с такой достоверностью выражаться в стихах или прозе, чтобы увлекать за собой мыслящего читателя, куда бы воображение поэта ни устремляло его полета.

Прочитав вашу поэму, я послал ее мистеру Синнетту, который некогда слыл в лондонских литературных кругах одним из лучших критиков нашего времени. Его мнение, будучи написанным для меня и по моей настоятельной просьбе, совершенно беспристрастно, и я надеюсь, что его критика принесет вам величайшую пользу. Примите высказанные им предложения и поработайте над поэмой, ибо вы можете сделать из нее нечто действительно великое.

Не отворачивайтесь от мира и от тех, кто вас окружает. Будьте терпеливы и верны самому себе, и тогда Судьба, бывшая до сих пор для вас мачехой, мой бедный юный друг, может в один прекрасный день переменить свой гнев на милость. Что бы ни случилось, знайте — я храню вас.

К.Х.

Незадолго до этого Сорабджи Падшах отправил в редакцию газеты The Bombay Gazette письмо (оно было напечатано там в номере от 27 августа 1881 года), в котором он дал ответ двум ее корреспондентам, один из которых подписался как «Вопрошающий». Позиция этих корреспондентов состояла в том, что никаких братьев не существует вовсе, а всякие рассказы о них — вымысел чистой воды. Что касается свидетельств многих индусов, знавших и даже видевших Братьев, то «Вопрошающий» не пожелал и замечать их ввиду того, что «они исходят не от людей науки или выдающихся представителей человечества». Ниже приводится фрагмент этого письма Падшаха.

«Итак для сведения читателей газеты, а также для того, чтобы заткнуть рты всякого рода будущим “Вопрошающим”, чьи вопросы являются завуалированными сарказмами и грязными намеками, я торжественно заявляю, что мне известно, что “братья” существуют и что они являются именно такими, какими они и были представлены. Я видел и даже не одного из них, и у меня были личные контакты с Кут Хуми Лал Сингом — тем самым лицом, которому мистер Синнетт посвятил свою книгу. Я имел честь несколько раз видеть его. Он даже снизошел до того, чтобы писать мне и направлять меня. Он попытался возвысить меня над моими слабостями и недостатками. Одним словом, он был моим “наставником, философом и другом”. Вот вам и благодеяния братьев.

Я видел его при самых необычных обстоятельствах. Я видел его стоящим в полудюжине ярдов перед собой в широкой дорожке лунного света и медленно, словно туман, растворяющимся в пространстве. Я получил от него письмо в своей спальне, когда двери и окна в нее были закрыты, а я сидел и писал. На моем столе ярко горела керосиновая лампа, как вдруг на него с некоторой высоты со свистом упало письмо. Где тот жонглер, который способен проделать такое? Но больше всего меня поразило содержание письма. В нем Кут Хуми комментировал мой разговор с друзьями, который состоялся у меня часом-другим ранее. В последней фразе он писал о происшествии, которое в тот самый момент случилось в Англии при посредничестве одного из братьев. Эта новость подтвердилась несколько дней спустя! Вот вам и сила адептов.

Будут ли очернители Теософического Общества утверждать и после этого, что наше Общество — обман, что его основатели — шарлатаны, а братья — мифы? Осмелюсь заявить, что будут, ибо есть люди, которые не желают понимать определенных вещей, “по причине дефекта известного органа восприятия идей”, о которых они берутся судить. “И все же, — как говорит Данте, — gran vergogna sarebbe a colui che rimasse cosa sotto veste di figura o di colore rettorico, e poi domandato non sapesse denudare le sue parole da cotal veste, in guisa che avessero verace intendimento”.

“Вопрошающий” хотел бы знать, “какие такие особые качества и заслуги необходимо иметь, чтобы удостоиться чести личного общения с Братьями первой секции?” Прежде всего, ему следует знать, что публичные журналы — не место, где он может получить желаемое сообщение. Честь такого знакомства никогда не будет дарована тому, кто ворошит забытые обвинения и возлагает вину за предполагаемые ошибки в управлении Теософическим Обществом на братьев. Последние никогда не отвергнут руки тех, кто приближается к ним подобающим образом, с подобающим смирением, с сильным и искренним желанием улучшить себя нравственно и посвятить свою жизнь духовному возрождению своих собратьев».

* * *

Все эти дни до конца октября 1881 года, пока Елена Петровна гостила в доме у Хьюмов и обучала англичан основам оккультной науки, она не оставляла своих прямых обязанностей и продолжала готовить материалы для журнала Теософист (перевод «Великого инквизитора» Достоевского — лишь одно из свидетельств этой работы), а также писать в разные уголки мира, где люди выражали интерес к теософии.

4 сентября она написала письмо в Гаагу человеку с необычным именем — Адельберту де Бурбону, который в 1881 году страстно загорелся идеями Теософического Общества и не просто вступил в него, но создал у себя в Голландии его филиал — Теософическое Общество Гааги, названное им Post Nubila Lux.

Имя Бурбон в его случае могло быть и не простым совпадением. Мы не можем утверждать ничего определенного на этот счет, но упомянем лишь две детали. Во-первых, в некрологе, опубликованном в Приложении к журналу Теософист за декабрь 1887 года, говорилось: «Из газеты Madras Mail нам стало известно о смерти в возрасте 47 лет капитана Адельберта де Бурбона, члена Теософического Общества, офицера королевской гвардии. Отцом почившего джентльмена был весьма известный человек, утверждавший, что он является пропавшим дофином Франции, сыном Людовика XVI и Марии-Антуанетты, чья судьба после смерти его родителей под ножом гильотины так и осталась неизвестной. Бурбоны не поверили его заявлениям, однако несколько лет назад он был похоронен в Делфте, Голландия, под именем “Людовика XVII”. Нет сомнения, что с фотографии нашего покойного коллеги на нас смотрит человек с ярко выраженными бурбонскими чертами. Он был президентом нашего филиала в Гааге, хартия которого датируется 1881 годом, и пылким последователем нашего Общества». И во-вторых, летом 1881 года Адельберт де Бурбон прислал свою фотокарточку Блаватской, о которой в этом же письме от 4 сентября она пишет следующее: «Ваша карточка являет удивительное сходство [с Бурбонами], по крайней мере, с одним из ваших предков, чей портрет хранится у нас в семье».

Если отцом Адельберта де Бурбона и в самом деле был Людовик XVII, который после казни его родителей в годы Великой французской революции был насильственно подвергнут «революционному перевоспитанию», а потом в возрасте 10 лет якобы умер от туберкулеза (смерть, в которую многие не поверили еще в 1795 году, когда после вскрытия умершего ребенка пошли слухи, что это тело совсем другого мальчика), — тогда адресатом этого письма Елены Петровны был не кто иной, как сын Людовика XVII. Причем к моменту знакомства с теософией этот человек уже с головой погрузился в масонство и состоял членом одной из масонских лож Европы. Ниже приводится фрагмент этого письма.

«Мой дорогой месье Бурбон, все это вздор и духовная ересь. В мизинце любого из наших тибетских Шаберонов или индийских Йогинов больше знания о реальном, истинном символизме вещей, чем во всех ваших Великих Ложах. Каждый раз, когда я оказываюсь в опасности, я буду искать реальной помощи вовсе не в трехкратном вздымании рук и не в обращении к моему Господу Богу “помочь Сыну Вдовы”, но в своем знании сил природы, набрасывая месмерические “чары” на своих врагов. Однако, коль скоро они любезно возвысили меня со ступени “Ученика” до ступени “Шотландской леди и Коронованной принцессы Розы и Креста” (ни много ни мало!), мне следует быть благодарной им и не быть к ним уж слишком суровой. Полагаю, вам известно, что я — убежденный буддист, де-факто, а не де-юре, и что я не признаю ни Иегову, ни каких-либо иных небесных аристократов. Нет ничего лучшего, чем понять друг друга с первого слова. Если вы благочестивый католик, (увы!) отбросьте меня сразу — я не хочу ни плавать под чужим флагом, ни искать дружбы витиеватыми путями. В нашем Обществе найдется место для каждой религии, и каждое верование и мнение будут уважаться. Это Общество сугубо философское и научное, а вовсе не сектантское или религиозное. Оно не имеет ничего общего с человеческими догмами и религиями. Одно меня успокаивает: если вы масон, вы не можете быть форменным католиком. Ваш духовник не позволил бы вам этого, и тот факт, что вы присоединились к нашему “языческому” Обществу, стал бы причиной вашего немедленного отлучения. Dixi.

Но, кажется, я улетела на своем эпистолярном воздушном шаре за много миль от нашей темы. Давайте-ка вернемся к делу.

“Вступительные взносы”, насколько мне известно (я не занимаюсь ими в настоящее время), высылаются каждым филиалом либо раз в три месяца, либо поквартально. Дамодар Маваланкар, наш пишущий секретарь, расскажет вам об этом подробнее.

“Общая сумма расходов” на ваш филиал? Но позвольте, какие еще расходы? Нет никаких расходов. Отправка хартии, дипломов, правил и т.д. — всё это покрывается “вступительными взносами”. Каждый наш член платит свои 10 рупий или 25 франков один раз в жизни (или не платит вовсе, если он слишком беден, и мы сами платим за него), и больше он не должен платить ничего до конца своих дней. То, что вы сочтете нужным тратить на содержание своего собственного филиала, как это делает каждый из них, — ваше личное дело, и мы не имеем к этому никакого отношения. Кроме “вступительного взноса” при вступлении, Общество не требует и не берет со своих членов ни единого пенни сверх того. За последние семь лет дефицит всегда покрывался полковником Олькоттом и мною. Ибо мы никогда бы не стали поступать так, как делают масоны, — взимать ежегодные подати, принуждать своих членов платить за регалии и прочую параферналию, не говоря уже о всяких обедах и ужинах на встречах, на которых (в Англии и Индии, по крайней мере) каждый масон считает своим долгом напиться во славу Божию. Единственным доходным фондом нашего Общества является его журнал Теософист. Те из наших членов, кто хочет подписаться на него, делают это; те же, кто предпочитает читать его, заимствуя у друзей, вольны в своем выборе, и никто не винит их за это. Наше Теософическое Общество — Великая Республика Совести, а не прибыльная компания. <...>

Ваша в Нирване,

Е.П.Блаватская,

Ротни Касл, Джейку, Симла»

Что касается работы с материалами для журнала Теософист, то в осенние месяцы 1881 года Елене Петровне, конечно, как никогда помогали Братья первой секции, статья одного из которых — европейца, подписавшегося именем «Онисим», — появилась в сентябрьском номере журнала. Имеет ли это имя какое-то отношение к Апостолу Онисиму (I век н.э.), или же оно означает просто «Полезный» (как оно переводится с греческого), нам не известно.

Изучение сокровенного

Спиритуалисты и теософы вполне могли бы взяться за руки, поскольку и те, и другие занимаются одним и тем же — изучением сокровенного. Нынешняя волна спиритических манифестаций на Западе, прокатившаяся в последние тридцать лет по миру, возможно, и не обязана своим рождением «Братьям»; однако, с другой стороны (кто знает?), ее рождению могло способствовать провидческое влияние Гималайского мистического братства, поскольку ходят слухи, что с высоты своей горной твердыни — как духовной, так и физической — они имеют над миром власть, вернее, направляющее влияние посредством своего рода крошечных богов. Вполне возможно, что все движение современного спиритуализма возникло благодаря мощному воздействию на человечество этих незримых посредников... Видя, что мир, ведомый божественным духом, уже идет по этому пути, «Братья» пошли в ногу со временем и решили открыть миру некоторые из своих тайн. Я верю, что приближается эпоха, и человечество уже делает первые шаги к ней, когда не будет никаких тайн и не останется ничего сокрытого, кроме как от тех, кто сам предпочитает жить в невежестве. Верховная власть духа над природой будет принадлежать всем людям по праву рождения, и они будут сознательно пользоваться ею в благих целях. Спиритуализм, этот еще распростертый в пеленках младенец, воображающий, будто он уже может ходить и даже бегать, делает пока только первые слабые стуки в колоссальные адамантовы врата, за которыми сокрыты трансцендентальные сокровища божественной науки. Несомненно, со своими грубыми медиумами, все еще остающимися рабами удовольствий и наслаждений материального плана, спиритуалисты будут и дальше лишь слепо ощупывать внешние границы этого великого царства, которое они должны покорить. «Адепты», или «Братья», или «Теософы», указывают истинный путь, который есть путь самообуздания и самоочищения, дающий человеку право обладания через уничтожение единственного врага, преграждающего путь, — низшей природы человека, его самости. Без этого спиритуализм — как уже начинают понимать наиболее мудрые его представители, глаза которых открылись благодаря их горьким страданиям, — будет служить лишь тому, чтобы знакомить тех, кто и сам далеко не ангел, с бестелесными существами подобной же природы. Через «открытую дверь» тела какого-нибудь несчастного медиума такой спиритуализм может дать этим горе-искателям только картины, звуки, ощущения и даже запахи ада, с которым они сами себя связали своей извращенной жизнью.

Физический медиумизм, столь популярный в наше время, едва ли занимает более высокую ступень, чем демонстрации индийских кудесников или факиров. Мы, невежественные европейцы, называем это волшебством, в то время как они, владея определенным знанием, которое передается ими из поколения в поколение, от отца к сыну, но которое они скрывают от вульгарного мира, почти наверняка находятся в сознательном контакте с послушными бестелесными существами, многих из которых они, вероятно, держат в своего рода подчинении своей воле, дабы последние выполняли их приказания. Факир обладает тем преимуществом над физическим медиумом, что он сознательно, по своей воле осуществляет этот кажущийся чудесным контроль над материей, или над ее инертностью. «Элементалы» летят выполнять его веления, а он остается хозяином положения — хозяином самого себя, своих эльфов-помощников и своей аудитории, поскольку он никогда не позволяет ей видеть больше, чем считает нужным. Физический медиум же, будучи пассивной машиной, отдает себя во власть духа, вернее, духов, чтобы они делали с ними всё, что сочтут нужным, в течение какого угодно времени… Факир, или йог, обладающий в своем теле этим высшим знанием и силой, пользуется ими иногда с чистым и мудрым намерением доказать истину, но гораздо чаще — просто за деньги или за подарки. Под факирами я подразумеваю не «Адептов», или «Братьев», но низшую категорию «индийских кудесников», как называют их европейцы. «Адепт» не производит бесполезных демонстраций простой власти над материей; он живет ради высшего.

Группа индийских факиров (фото 1880-х годов)

Когда мир впервые услышал о Теософии и высшем знании, которым обладала мадам Блаватская, эта посланница Братства к человечеству, спиритуалисты все еще пребывали в плену у своего безумного увлечения их новыми идолами — медиумами и чудесами медиумизма. Когда им было показано, что их идолы — из глины, они вовсе не испытывали благодарности, но, скорее, пришли в ярость и были готовы разорвать на куски своих потенциальных благодетелей, пытавшихся раскрыть им глаза. Однако же не все спиритуалисты повели себя таким образом. Небольшая группа людей отделилась от толпы, слепо поклонявшейся медиумам (в которую, кажется, и превратился спиритуализм в своей массе), чтобы взяться за изучение сокровенного, или Теософии, которая и есть «Наука Премудрости Божьей». Вероятно, они стали тем крошечным кусочком закваски, который приведет всю массу спиритуалистов к брожению, ибо недалеко то время, когда все, кто изучает сокровенное, должны будут признать мудрость теософов и принять их лучшие и высшие методы развития духовности, медиумизма или адептства, каким бы словом это ни называлось. И в самом деле спиритуалисты высочайшей ментальной тональности, независимо от того, являются ли они членами Теософического Общества или нет, уже начинают постигать эти более чистые методы и следовать им. От медиумов ждут чего-то большего, чем вульгарной демонстрации показной силы; и сегодня люди отворачиваются от тех из них, кто ведет грубую и безнравственную жизнь, чаще, чем это было поначалу. У спиритуалистов было время, чтобы суметь разглядеть глиняную природу своих идолов и понять, что есть духи, достаточно низкие, чтобы охотно помогать обману, лжи и мошенничеству всех оттенков и мастей, не говоря уже о более черных грехах, когда они сами становятся подстрекателями к разного рода мерзостям, если у медиума имеются склонности в том же направлении.

Спиритуалисты со светлой головой давно уже устали слушать прорицания существ из иного мира, чье мышление никогда не превосходило содержимого мозгов медиумов, чья наука шатка, чья поэзия — скучный вздор, а религиозные учения — сомнительны, если не откровенно богохульны. Также не питают они и надежд (за исключением, быть может, некоторых слабоумных старых женщин) вступить в общение с чистыми и целомудренными воплощениями возвышенных ангельских личностей через физических медиумов низкого ментального и духовного уровня. Материализации, как известно, настолько окрашены самим медиумом, что никто в здравом уме не станет припадать к стопам любой формы, проявляющейся через его посредство, или принимать ее высказывания за непогрешимую и абсолютную истину. Теперь хорошо известно, что исторические личности, покинувшие эту землю несколько сотен или тысяч лет назад и, скорее всего, вознесшиеся в высшие сферы духовного существования, не могут вновь облечься в плоть, не пройдя через такие процессы деградации, которые обернулись бы для них невыразимыми страданиями; в результате такой деградации они бы уже настолько изменились и трансформировались посредством медиума, что перестали бы быть самими собой и стали ложными личностями. Покинув мир возвышенной свободы чистейшей духовной жизни, им пришлось бы спускаться, шаг за шагом, все ниже и ниже, к удушающим условиям этого естественного плана, которые всегда деспотичны и неумолимы. И даже тогда они бы не могли превратиться в старую земную личность, давным-давно отброшенную, чтобы полностью рассеяться и больше не существовать, ибо человек, несомненно, вырастает из своего старого земного «я» в «Я» божественное, совершенно непостижимое для обычных чувств.

Мы можем лишь смутно представить, какими должны казаться условия земной жизни для духовных существ — такими же деспотичными, как стальные оковы, такими же неумолимыми, как сама смерть. Для того чтобы человек поднялся в высокие духовные планы, многое в нем неизбежно должно умереть, и по мере своего духовного преображения он вынужден удалиться от низших планов существования, будучи уже не в состоянии жить на них, где сам воздух теперь слишком груб для его утонченного дыхания. Так «Братья», ставшие во всех отношениях «духами», больше не могут поддерживать свое утонченное и возвышенное существование в более грубых атмосферах, которые наши легкие вдыхают как дыхание жизни, не могут выносить мертвящих эманаций или аур, излучаемых низшим миром людей, и вынуждены жить в более чистых атмосферах, находимых на вершинах гор. Как же тогда можем мы ожидать чистой и подлинной материализации существа, которому пришлось бы спуститься из ангельской жизни и войти в нашу среду через медиумов, чьи представления зачастую невежественны, чьи разговоры выдают вульгарность их умов и чья личная жизнь, вероятно, не выдержала бы никакой критики? Поэтому мудрые люди не стали бы ожидать, что Иисус материализуется вновь, и не поверили бы, как это делают некоторые близорукие фанатики в Америке, что они лицезрели настоящую библейскую царицу Эсфирь в черном бархатном платье, расшитом белыми кружевами, как и множество других «духовных» знаменитостей. Просвещенные спиритуалисты знают, что эти материализации — дело рук духов, слоняющихся около земли и выдающих себя за тех или иных личностей, если не простой маскарад с переодеванием медиума.

Потребовалось время, чтобы понять все эти факты, и ко многим из нас они пришли через горький опыт и суровые страдания; но однажды постигнув их, мудрый спиритуалист уже не вернется на прежнюю ступень и как никогда поймет важность более глубокого изучения сокровенного — незримых начертаний Божественной мудрости. Он будет собирать сливки из всех учений о духовных предметах, которые когда-либо приносились на землю, будь то Сведенборгом, Бёме или Восточными адептами, ибо возводя монумент знания, воплощающий в себе мудрость всех времен и народов, он будет движим чувством, что человек новой эпохи должен быть венцом всех предшествующих эпох.

Онисим

Восстановить во всех деталях обстоятельства, предшествовавшие получению следующего письма, к сожалению, не представляется возможным. Однако ввиду далеко идущих последствий этого инцидента мы постараемся рассказать о нем все, что известно.

В эти осенние дни, пока Блаватская гостила в имении Ротни Касл, она уделяла огромное внимание обоим англичанам — и Хьюму, и Синнетту, теперь уже официальным руководителям Эклектического Теософического Общества Симлы. Начало их обучения азам оккультной науки, безусловно, обнажило и то различие между мышлением Востока и Запада, на которое не раз указывали Махатмы. Хьюму всегда казалось, что его интеллекта достаточно для овладения любым знанием; в то же время он никогда до конца не понимал, что существует знание, требующее принципиально иного подхода. Аналитическая способность интеллекта раскладывать все по полочкам и классифицировать все явления в рамках вульгарно-материалистического представления о мироздании, которую англичане впитали с молоком матери и оттачивали годами, стала теперь на их пути настоящим препятствием. Махатма К.Х. пытался исправить положение и делал это очень мягко и деликатно; Елена Петровна тоже делала это, но ее терпение кончалось гораздо раньше, чем хотелось бы… в результате Хьюм начал все чаще и чаще выходить из себя. «Возможно, в какой-то степени это было его ошибкой — писал в своей “Автобиографии” Синнетт, — поскольку он был человек властный, не терпящий возражений и совершенно не обладавший тем послушанием, которое на первых порах видится необходимым условием оккультного прогресса; однако, без сомнения, в возникшей проблеме сыграла свою роль и раздражающая эксцентричность мадам Блаватской. Как бы там ни было, но отношения между ними стали очень натянутыми».

Заметим, что если Синнетт произносил слово «Учителя» вполне искренне, то Хьюм делал это скорее потому, что так Братьев называли многие вокруг него. Будучи раздраженным, он вполне мог назвать их за глаза и даже в лицо «гусями» и прочими эпитетами. Все его колкости и ехидные замечания, которые он советовал Синнетту вставлять прямо в письма Махатме К.Х., всегда проходили через руки Елены Петровны (ведь другого способа передать письмо Махатме у англичан не было), и ей с ее расшатанными и чувствительными нервами было подчас очень больно своими руками отправлять Махатме такие послания. Братья стали бы для Хьюма действительно «Учителями» только после того, как Они его чему-нибудь да научили. Но дни шли, а этого не происходило; оккультное знание с трудом укладывалось в его голове, взаимопонимания не наступало, и ему всегда казалось, что не понят именно он и что во всех трудностях постижения оккультной науки виноват тот, кто его учит. Сердился он и на Махатм, и на Елену Петровну. Синнетт в определенной степени разделял претензии Хьюма, что немало способствовало этому инциденту.

Однажды в один из сентябрьских дней 1881 года англичане сочинили очередное послание, адресовав его на этот раз самому Маха Когану, и передали его Блаватской для отправки по назначению. Атмосфера, сложившаяся к тому времени в доме, была уже накалена до предела. Елена Петровна, бросив в карман врученное ей письмо, осталась одна в зале, где у нее состоялся незримый разговор с ее Учителем, Махатмой М., который прямо сказал ей, что если в этой убийственной атмосфере она не возьмет себя в руки и не перестанет «дрожать над каждым письмом, которое ей передают для отправки К.Х.», тогда он пошлет ее куда-нибудь на Цейлон (куда уже был послан полковник, успевший натворить своих ошибок). Подобная перспектива, воспринятая с трудом держащей себя в руках женщиной как настоящее крушение теософической работы в Индии, лишила ее остатков равновесия. А дальше, по-видимому, произошло следующее: ее Учитель устроил самое настоящее испытание ее самообладанию, послав ее к Синнетту, чтобы доверительно сообщить ему (и только ему, пока он оставался один в своей комнате) встречное предложение Махатмы К.Х. Удивительное само по себе, это предложение состояло в том, что К.Х. готов был пойти навстречу англичанам (на условиях, которые нам неизвестны) и предоставить им в Симле другого наставника с более крепкой нервной системой (возможно, в ее теле). Слова эти она должна была произнести сама — испытание, которое в настоящей ситуации оказалось выше ее сил. Когда Синнетт увидел Елену Петровну в дверях, она уже не говорила, она кричала: «Что всё это значит?!.. Что еще вы такого натворили или наговорили К.Х., что М. так разгневался, велев мне готовиться отплывать на Цейлон и переносить туда нашу штаб-квартиру?» Сбитому с толку Синнетту не хватило выдержки, и он решил взять в союзники Хьюма. Нам не известно во всех деталях, что последовало вслед за этой сценой, сохранился лишь рассказ самого Синнетта из его книги «Ранние дни теософии в Европе», записанный им по памяти много лет спустя.

«Всё это обучение никуда не годилось и никак не помогло нам облечь теософию в форму, могущую привлечь внимание цивилизованных европейцев. Письма, которые приходили от самого Учителя, дали нам гораздо больше. В то же время трения между мистером Хьюмом и мадам Блаватской стали носить все более и более угрожающий характер. Припоминая наши с ним откровенные разговоры в те дни, я вижу, что он совершенно искренне желал тогда отдать всего себя великой работе по просвещению человечества с блестящей перспективой, открывавшейся благодаря нашей возможности (пусть и несовершенной) изучать оккультный мир и его связь с человеческим прогрессом. Однако в целом свете не найти двух натур, которые были бы более негармоничны друг другу, чем он и мадам Блаватская. И хотя сам я не горячился из-за нее в такой степени, как он, все же я разделял его чувство, что никто в западном мире не смог бы работать с ней в одной упряжке.

К тому времени мы уже знали об одном высочайшем учителе, стоявшем над Махатмой К.Х., который был известен под именем Старый Коган. Мы решились на эксперимент и написали письмо прямо ему, где заявили, что если от нас ждут хоть какой-то пользы в деле распространения теософии, нам должны дать возможность так или иначе работать совершенно независимо от мадам Блаватской. Оглядываясь назад с позиции сегодняшнего дня, я хорошо понимаю, что это было воистину нелепой выходкой, тем не менее наши действия ускорили кризис. Смешно сказать, но единственный способ отправить это письмо состоял в том, что мы должны были передать его тому, на кого в нем и жаловались, — мадам Блаватской. Я хорошо помню, как сам отправился искать ее по дому мистера Хьюма и нашел ее за фортепиано в бальном зале, помню, как передал ей письмо, которое она бросила в карман, даже не глянув на него. Затем я направился в комнату, где обычно работал, а через несколько минут туда ворвалась и сама мадам. Она была бледной, даже белой от ярости. “Что прикажете мне делать?!” — почти прокричала она. Я ответил, что этот вопрос мы не должны решать одни и что мне следует позвать мистера Хьюма. Когда он вошел, последовала ужасная сцена. Он был безупречно любезен, но холоден как лед, мадам же дошла почти до красного каления».

А дальше у этого джентльмена хватило ума надуться на Елену Петровну в той утонченной манере, в которой только и может быть выражена обида такого благородного англичанина, каким он себя ощущал: Хьюм просто-напросто перестал разговаривать с ней и несколько дней кряду «вежливо» не замечал свою гостью в собственном доме. Он продолжал делать вид, что ничего не случилось, даже тогда, когда сердце Синнетта подсказало ему, что они явно перегнули палку с этой беззащитной, но искренней женщиной.

Следующее письмо будет не единственным, касающемся этого инцидента; в письме 40 он будет обсуждаться еще раз, теперь уже Махатмой М. Увы, англичанине извлекли из него совершенно разные уроки: если Синнетт, немного остыв, скоро осознал, что был неправ, то в мозгах Хьюма эта обида пустила глубокие корни, которые к осени 1882 года расцвели бурьяном явного отчуждения и отхода от теософии.

Сноски

---