письмо № 139
| от кого: | Е.П. Блаватская | написано из: – |
|
кому: |
А.П. Синнетт | получено 20 июня 1882 в: Симла |
содержание: –
LBS11 (?)
Письмо 139
Е.П.Б. — Синнетту Получено в Симле после 20 июня 1882 г.
Барода,
20 июня [1882 года]
Мой дорогой Хозяин,
Я получила ваше второе письмо от 13 июня со следами пролитых на бумагу горьких слез, и мне бы хотелось прежде всего ответить на это письмо, а уж потом поговорить о делах. Оставим пока в стороне эту «грубо сложенную» персону, как вы называете Скотта. Его грубое сложение вовсе не является чем-то, что может меня волновать; меня скорее мучит мысль о том, что он сам, по собственной оплошности, лишился всяких шансов на выздоровление и получение помощи. И все же моя дружба и симпатия к нему по-прежнему столь же сильны, как и раньше. Я обвиняю его в том, что он пал жертвой дурного влияния, не более, чем стала бы обвинять его в том, что он заразился оспой, преданно ухаживая за своей женой (недостойной этого, как бы там ни было), когда ее поразила эта болезнь. Он раскается — запомните эти мои слова, и когда я вернусь в Бомбей, то пришлю вам кое-что, что заставит вас переменить свое мнение о нем.
Но есть нечто еще, что беспокоит меня — теперь уже на ваш счет, и этих «нечто» сразу два. Во-первых, ваше упрямое и непреодолимое желание выносить на суд публики вообще и англо-индийцев в частности факт каждого совершающегося феномена; и во-вторых, ваша в корне ошибочная позиция и откровенно враждебный настрой по отношению к тем, кто пока еще управляет судьбами К.Х. и М.
Возможно, сейчас я говорю под воздействием, так что вам лучше прислушаться к моим советам.
Сначала о первом вопросе: я самым решительным образом, категорически и бескомпромиссно протестую против вашего навязчивого желания, чтобы я делала то, что я делаю (по части этих дурацких феноменов), с прицелом на оповещение публики о происходящих чудесах. Мне нет никакого дела до общественного мнения. Я до глубины души презираю миссис Гранди[1], и мне в высшей степени наплевать, подумают ли обо мне хорошо или плохо в связи с производимыми мною феноменами все эти Уильямы Бересфорды[2] и достопочтенные «как вы их там величаете»[3]. Я отказываюсь обращать их в свою веру ценою утраты даже тех крох самоуважения и чувства собственного достоинства, которые еще сохранил во мне мой долг по отношению к тем, кто стоит за мной, и к Делу. Уж лучше я не обращу их ни во что, чем позволю именам Братьев быть впутанными в какой-то там феномен. Их имена и так уже достаточно втоптаны в грязь; ими злоупотребляли и их поносили все наемные писаки Индии. Ныне ведь люди называют своих кошек и собак именем «Кут-хуми», а «дорогая старая леди» вместе с «Гималайскими Братьями» стала и вовсе ходячей карикатурой. Да, ни «дорогую старую леди» per se[4], ни К.Х. и М. — кто беспокоится о своем имени меньше их всех — не волнуют все эти дьявольские поношения и насмешки; однако за нашими спинами есть и другие, кто на законном основании отнюдь не желает, чтобы имена, связанные с Великим Братством, были измараны в глазах туземцев (до пелингов им и дела нет)[5].
Вот уже два с лишним года мы с вами бьемся вокруг этого вопроса. Вы всегда настаивали на том, что Теософическое Общество без Братьев обречено, что исключение их имен из нашего дела равносильно исключению роли принца датского из Гамлета[6], и — тут вы неправы. Вы можете хоть до Судного дня твердить о том, что вы-де были и остаетесь правым, я же всегда буду оспаривать вашу позицию, ибо я знаю, о чем говорю, и знаю своих закулисных действующих лиц, тогда как вы — не знаете. Поэтому всякий раз, когда я смогу избежать возможности дать публике повод пройтись их злыми языками по моей и Братьев (!) головам, я буду поступать именно так[7].
Письмо О’Конора было полным сюрпризом, никто его не ожидал. О’Конор, пошли я ему ответ сразу, только усмехнулся бы, даже если бы поверил в это, и в лучшем случае приписал бы сие чудо медиумизму, любезному «Эрнесту» и компании, а это есть именно то, с чем я никогда не соглашусь. Если даже Р.Скотт, лучший, самый искренний и честный из всех людей, после всего, что он видел своими глазами, разворачивается против Братьев и поносит их, а порой и вовсе совершенно отказывается верить в их существование, то чего же тогда можно ожидать от члена земельного союза, друга мисс Минни Хьюм Скотт!!
Ну да ладно, «прикусываю язык»! и прошу прощения за мои топорные, «грубо сложенные» фразы. Вы ведь знаете, что я люблю и уважаю вас больше всех остальных англичан в Индии. Я люблю вас лично за все то, что вы сделали для меня, и уважаю вас за вашу твердую, бесстрашную и независимую позицию в борьбе за Братьев и Общество. Однако в вас есть одна парадоксальная и чрезвычайно опасная черта, которая в один прекрасный день может необратимо все разрушить, а именно — ваша неуемная жажда швырять псам то, что свято, и метать бисер перед свиньями; кроме того, вами владеет просто убийственная идея, что однажды вы сможете склонить Глав — тех, которые находятся по ту сторону, — мыслить и писать так, как это кажется правильным вам. Сотни раз я говорила вам, и даже К.Х. намекал на это в своих письмах, что, несмотря на его персональное уважение к вам, по первому же знаку Когана он может навсегда раствориться из вашего поля зрения: и вы никогда больше не услышите о нем, пока живы. Насколько ошибочно ваше представление, что никакое Теософическое Общество невозможно без предъявления публике Братьев — «подобно красной тряпке перед мордой быка», как говорят они сами, — это будет доказано вам в Приложении к готовящемуся Теософисту. Если и его страницы не откроют вам того реального практического блага, которое Общество (оставляя теперь всяких Братьев в стороне) приносит туземцам (и запомните, что это и есть главная цель К.Х. и М.), тогда ваши глаза не откроет ничто[8].
№ 2. «Все эти дела с проверками и испытаниями...» Что ж, допустим, это и в самом деле «так омерзительно для прямолинейных и открытых европейских натур» (вам, вероятно, не стоило так огульно отождествлять все европейские натуры с собственной, что было бы ближе к истине), допустим, что это так, ну и что это меняет? Волнуют ли вообще глав К.Х. и М. все эти ваши или даже мои протесты? И потом, разве это были они, кто всеми силами старался войти к контакт с вами, или это все-таки были вы сами, кто гонялся за ними? Разве они когда-нибудь подталкивали вас или кого-то еще к этому? Разве они выказывали когда-нибудь хотя бы малейшую благосклонность даже к Олькотту — их скромному, покорному, терпеливому и абсолютно безропотному рабу? Для вас это — «быть или не быть». Вам придется или принять их такими, какие они есть, или — расстаться с ними. Это похоже на то, как если бы вы отчитывали вершину горы Эверест за ее холодность и суровость. Такие мысли и жалобы, как те, что высказаны вами в вашем письме ко мне, не сократят дистанции между вами и К.Х., но скорее углубят пропасть. Да, вы действительно «окружены сетями проверок и испытаний, опутывающих незримыми нитями», — уж это как пить дать. Почему же в таком случае вы не стремитесь изо всех сил выпутаться из этих сетей? Порвите их, ведь это так просто — только вместе с ними вы разорвете и ту нить, которая связывает вас с К.Х., только-то и всего. И это не им установлено, что вам приходится подвергаться «тошнотворной мерзости быть, (не) вероятно (а несомненно), на испытании», ибо и про него самого можно сказать, что он на испытании — только гораздо более высоком и неизмеримо более трудном.
В течение первых лет главы не проводят никакого различия между «англичанами высшего сорта» и любыми другими англичанами или туземцами. В действительности, их сердца скорее на стороне именно туземцев. Они опасаются англичан как нации и не доверяют им, и в их глазах русский, француз, англичанин или любой другой представитель христианского мира и цивилизации есть лицо, которому едва ли стоит доверять, если вообще стоит.
А знаете ли вы, кто именно среди Шаберонов настроен в настоящий момент наиболее сурово против вас, английских теософов? Я скажу вам, мой дорогой Хозяин, — это англичанин, ваш соотечественник, жертва ваших британских законов и миссис Гранди; тот самый, кто однажды, лет сорок тому назад, был высокообразованным сквайром, богатым человеком и главным судьей в своем графстве, а также знатоком греческого и латыни. Все это разрешил мне сообщить вам сам 
, а он сейчас находится прямо рядом со мной — он, кто теперь стал самым непримиримым врагом цивилизации и Христовой звезды, как он называет Европу. Именно он, а не урожденные тибетцы или индусы среди Шаберонов, не верит уставу «Эклектического Теософического Общества», и это все, что мне позволено вам сообщить.
«А теперь изберите себе ныне, сыны Израилевы»[9], будете ли вы поклоняться богам ваших отцов или же новому богу, найденному вами в Пустыне.
Подумать только! ведь для своих несправедливых встречных обвинений, направленных против их устава и законов, против их освященной веками политики, вы выбрали именно то время, когда бедный К.Х. изо всех сил добивается разрешения помогать Эклектику в лице мистера Хьюма и вашем, а также разрешения сделать Эглинтона видимым фокусом силы без оглашения их собственной! Искусный же вы дипломат, мой Хозяин. Идите потом и жалуйтесь (если, конечно, у вас хватит на это наглости), когда вместо согласия мы получим отказ. Удивляюсь только одному: как это возможно, чтобы человеку ваших способностей не хватило ума трезво и непредвзято оценить ситуацию. Они нуждаются в вас, или все-таки вы нуждаетесь в них? Кто — вы или они — заинтересованы в дальнейшем общении? Они могут осознавать и, нисколько не сомневаюсь, в полной мере осознают ту пользу, которую вы можете принести Эклектику и, собственно, Теософическому Обществу. Но вы уже должны были понять, что вы всегда будет бесполезны для них персонально, для их Братства. Что вы — не из того теста, из какого они делают своих чела, и что даже если вам и позволено переписываться с К.Х., то это исключительно из уважения к нему — лучшему и наиболее многообещающему из их кандидатов в Будды, вернее, в Бодхисаттвы; а еще, что вы намного усложняете его работу и даже ставите под угрозу его собственное положение своей высокомерной критикой их действий. Но вы — англичанин до мозга костей; и как в политике вы обращаетесь с Бирмой, навязывая ей свою волю и влияние, так же вы полагаете, что можете обходиться и с оккультным Тибетом, вмешиваясь в его психологическую внутреннюю политику. Что ж, вы высокомерны и самонадеянны как нация, должна сказать вам прямо, если даже вы, один из лучших ее сынов, похоже, не способны осознать полную тщетность того, что вы делаете, и инстинктивно пытаетесь, так сказать, взвалить даже на плечи тибетских Адептов бремя вашего вселенского вмешательства! Надеюсь, вы простите мне грубость моих слов — если эту грубость вы там усмотрите, но я все же думаю, что нет, ведь я говорю это для вашей же пользы и опасаясь, как бы вы не возвели новых преград на пути вашего общения с К.Х. и моим «Хозяином».
Я не могу передать вашего вопроса К.Х., потому как теперь совсем не вижу его — разве что иногда и то на секунду-другую; по той же причине я так же мало вижу и Джул Кула. Но у меня имеются тибетские манускрипты, которые как раз сейчас переводятся для Теософиста и которые связаны с вашим вопросом, и я попрошу Деба, как только вернусь в Бомбей, сделать из них выписки для вас. Не могу понять, как это вы не поняли <...>[10]
На следующий день, «21 июня, Его Высочество Гаеквар Бароды выразил желание лично встретиться с мадам Блаватской. Сопровождаемая мистером Гадгилом, эта леди была доставлена во Дворец, где она имела честь быть представленной молодому принцу и побеседовать с ним пару часов. Вечером того же дня мадам Блаватская возвратилась в Бомбей, а полковник Олькотт отправился далее в Уодван, на встречу с Его Высочеством раджой Даджи Раджем, Такур Сахибом Уодвана, президентом нашего Шаораштр Теософического Общества» (Приложение к Теософисту, июль 1882, стр. 3). Именно во время этой встречи присутствующие неожиданно получили сложенное треугольником письмо от Махатмы М. В числе присутствующих был и уже известный нам Мурза Мурад Али Бек, занимавший пост секретаря Теософического филиала в Уодване.
Сноски
- ↑ Собирательный образ внешне благопристойной, чопорной и ханжеской женщины, великолепно разбирающейся в установленных в светском обществе нормах поведения; олицетворение светского мнения. Выражение «что скажет миссис Гранди?» вошло в обиход в Англии в конце XVIII века с легкой руки английского драматурга Томаса Мортона (1764–1838), в одной из комедий которого его героиня постоянно произносит эту фразу, имея в виду свою соседку, которая, однако, на сцене так и не появляется.
- ↑ Возможно, речь идет о лорде Уильяме Бересдорфе (1847–1900), человеке из ближайшего окружения вице-короля Индии, с которым Елена Петровна могла пересекаться в Калькутте.
- ↑ В оригинале это предложение перечеркнуто чьим-то карандашом (возможно, это был карандаш Махатмы).
- ↑ Саму по себе (лат.).
- ↑ Фраза в скобках снова перечеркнута карандашом.
- ↑ В трагедии Шекспира сам Гамлет, собственно, и был принцем датским.
- ↑ Последние два предложения этого абзаца перечеркнуты карандашом.
- ↑ Вероятно, речь идет о Приложении к июльскому Теософисту, в котором было напечатано множество писем туземцев со всех концов Индии, вставших на защиту Основателей Теософического Общества. Дело в том, что 26 марта 1882 года на своей публичной лекции в Бомбее величайший реформатор Индии и лучший союзник теософов (до этого дня) Свами Даянанда неожиданно развернулся против своих друзей и открыто обвинил Основателей во всех мыслимых и немыслимых грехах. Тем не менее в своих многочисленных письмах в Теософист индусы выразили поддержку именно Блаватской и Олькотту, а не их соотечественнику, индусу Даянанде, ибо в теософии они нашли истину, а в лице Основателей Теософического Общества увидели людей, которые твердо стоят на своих позициях и отстаивают эту истину перед лицом любых опасностей, тогда как в Даянанде они разглядели клеветника, которому они «не могут верить» — как человеку, «который взял на себя роль Учителя и Реформатора Индии» и при этом «явно противоречит сам себе» (фрагменты из письма двух индусов: судьи и главы училища из Мирута).
- ↑ Нав. 24:15.
- ↑ Окончание письма отсутствует.