письмо № 121
| от кого: | Е.П. Блаватская и Мориа | написано 24 марта 1882 г. из: Бомбей |
|
кому: |
Г.С. Олкотт | получено 24 марта 1882 в: Хаур (Калькутта) |
содержание: –
LMW(2)46 (?)
Письмо 121
Е.П.Б. и М. — Олькотту Получено в Хауре (Калькутта) 24 марта 1882 г.
Бомбей, штаб-квартира,
24 марта [1882 года]
Мой дорогой Олькотт,
Это письмо откроет вам, что я была предупреждена о бесчестном плане и намерениях мистера Эглинтона с самого начала и что весь его план был раскрыт мне. Вместо того чтобы поймать в ловушку меня — как он надеялся, — он попался сам. Он не может пересылать письма на расстояние без сообщников, а наши Братья могут. В данную минуту в этом убедились все. Но теперь всем им, кроме нас, придется сказать Братьям adieu[1]. Они больше не скажут ничего этой бесчестной шайке.
Е.П.Блаватская
Это будет вам доказательством, Олькотт, насколько мы были правы, отказываясь говорить что-либо вашим западным друзьям. Они все из одного теста. Пусть они пребывают счастливыми и безмятежными со своими пишачами и бхутами[2].
М ∴
На этом описание удивительных событий на пароходе «Вега» 22-го и в доме Гордонов 24-го числа можно было бы и завершить, если бы спустя несколько лет Эглинтон не опубликовал в газете Light подробного описания своей встречи с Кут Хуми посреди Индийского океана. К счастью, эта газета сегодня вполне доступна, и ниже мы предлагаем читателю перевод его рассказа.
«22 марта 1882 года я находился в море на пароходе, который часов в 6 вечера того же дня вышел с Цейлона. Я занимал каюту на палубе, прямо под мостиком, которую один из офицеров любезно предоставил в мое распоряжение. Примерно в 10 часов вечера я стоял в каюте спиной к открытой двери и раздевался, намереваясь пойти спать на палубу. Повернувшись, чтобы выйти, я неожиданно увидел, что выход из каюты прегражден кем-то, кого я поначалу принял за туземного слугу.
Думая, что он пришел ко мне с каким-то сообщением, я остановился в ожидании, что он заговорит первым; но он молчал. Сочтя его поведение дерзким, ибо он вошел не как подобает туземцам и не выказывал должного почтения к европейцу, я сердито сказал ему на хинди, чтобы он убирался вон. Вместо этого он спокойно вошел в каюту и, прежде чем я успел опомниться от изумления, уверенно поймал мою правую руку своей рукою, пожав ее особым образом, как это делают старшие масоны. Я потребовал от него объяснений, почему он вторгся ко мне и что ему вообще нужно.
Говоря на совершенном английском, он не спеша произнес, что он и есть “Кут Хуми Лал Синг”. В этот момент я был настолько поражен его внешним обликом, его знанием масонских знаков и его утверждением, что он и есть та мистическая личность, или Адепт, о котором я был столько наслышан во время моего пребывания в Индии, что без малейшего колебания я сразу принял его за этого Адепта. Затем у нас состоялась довольно продолжительная беседа о предметах, малозначимых для посторонних, но важных для меня, из которой я понял, что он очень хорошо осведомлен как о Спиритуалистическом, так и о Теософическом движении, а также прекрасно знает моих друзей в Индии.
Он был во всех отношениях интеллигентным человеком, великолепно сложенным и ни в чем не отличавшимся, во всяком случае внешне, от тысяч туземцев, которых можно видеть на Востоке. Не было это и галлюцинацией, ибо я находился в состоянии полного владения всеми своими функциями. То, что это не было субъективным видением, доказывается весьма ощутимым рукопожатием и более чем очевидной материальностью его тела. В один из моментов нашей беседы, когда я горячо его критиковал, мое внимание на какое-то мгновение было отвлечено совершенно посторонней вещью (это могла быть и уловка моего посетителя), а когда я снова повернулся к моему собеседнику, его уже не было! В два прыжка я очутился у открытой двери, откуда вся палуба прекрасно просматривалась как вперед, так и назад, к корме. Каково же было мое удивление, когда я не увидел на ней никого, кто бы удалялся от моей каюты; но могу поклясться, что ни одной живой душе не удалось бы ускользнуть в тот момент от моего взгляда.
На следующее утро, пытаясь разыскать человека, похожего на моего вчерашнего гостя, я обыскал весь корабль, заглянув даже в туннель гребного вала. Но ни малейшего намека на его присутствие на судне не было; хотя меня в то время и одолевала мысль, что этому человеку было специально поручено подняться на борт на Цейлоне, чтобы обмануть меня. Однако чем больше я размышлял над этим, тем менее правдоподобной казалась мне эта версия.
В конце концов на второй день после случившегося я решительно взялся за перо и настрочил то самое полное энтузиазма послание, которое впоследствии появилось в “Оккультном мире” Синнетта и из которого можно понять, что “Кут Хуми” пообещал, если я напишу на корабле письмо миссис Гордон, забрать его и доставить прямиком в Хауру. <...> Я подумал, что моя встреча с этой “фигурой” — это неплохая возможность передать новости предложенным мне способом, и соответственно и писал, говоря о своей полной уверенности в том, что человек, которого я видел, был не кем иным, как Великим Мастером, перед которым благочестивые преклоняли колени, а скептики должны были трепетать.
После того, как письмо было мною написано — с исследовательской целью (которой я придерживался, позволю себе заметить, во всех своих спиритических опытах), — я вышел на палубу и, зная, что на борту находится одна леди, которая очень интересуется психическими вопросами, зачитал ей свое письмо и предложил пометить конверт в качестве небольшого теста между нами и теми, кто находится на “другом конце линии”. Она с удовольствием согласилась. Вернувшись в курительную комнату, я рассказал некоторым своим попутчикам о том, что я сделал, после чего некий джентльмен, который заявил, что он сам теософ и что он знаком с мадам Блаватской, спросил меня, почему бы и ему — если я могу отправить письмо таким способом — не сделать то же самое. Я не видел причины возражать, и он тут же написал короткую записку, которая, как я знал из своего немалого опыта, должна быть вложена в мой конверт по той простой причине, что один пакет может быть переправлен там, где два уже не получится.
Поторопившись, как мне теперь кажется, я вскрыл конверт, вложил оба письма в другой и снова отправился искать ту леди, чтобы пометить его еще раз. Но ее в то время на палубе не оказалось, поэтому я вернулся в курительную комнату. А когда я упомянул об этом собравшимся, один человек сказал: “Поставьте на конверте крест”; другой заметил: “Добавьте второй”; а третий пожелал, чтобы было поставлено три креста. По мере того, как каждый из них говорил, я добавлял крестики, пока их не стало всего три, а затем взял конверт и положил его в свой письменный ящик с автоматическим замком, поставив его (ящик) на полку в моей каюте. Время от времени я вскрывал его, чтобы полюбопытствовать, на месте ли конверт, и в последний раз видел его, если не ошибаюсь, часа в четыре — потому как, когда я снова заглянул в него перед обедом, конверт исчез» (Light от 30 января 1886 года).
Читая рассказ Эглинтона между строк, нетрудно заметить, что вера этого английского медиума в мудрость и знание Братьев давным-давно переродилась, превратившись в иронию и сарказм. Он и не скрывает этого, ибо дальше в той же статье Эглинтон пишет, что «более зрелые выводы, к которым я пришел», состоят в том, что «явившаяся мне фигура могла быть спонтанной материализацией необычного характера … и я не вижу причин, почему бы ею не мог оказаться какой-нибудь материализовавшийся “разум”, или “дух”, некоего лица, выдавшего себя за “Кут Хуми”; также я полагаю, что мое письмо могло быть перенесено с парохода в Индию посредством духов, без привлечения всякой “астральной” помощи каких-либо гималайских Адептов». Да что говорить о 1886 годе, если уже в 1882 году, всего через два месяца после прибытия домой, Эглинтон честно признался: «Моя вера в существование этих Братьев ничуть не поколебала моей веры в спиритуализм» (Light от 24 июня 1882 года). Не зря положительная характеристика, данная этому юноше Махатмой К.Х., сопровождалась одной оговоркой: «честный и чистый как золото, если однажды убежден». Увы, убежденность Эглинтона (если она вообще существовала) слетела с него как с гуся вода, и всё опять вернулось на круги своя: сомнения и старое мышление заняли привычное им место.
А Гордоны? Разве не они были в числе тех, кого еще осенью 1880 года принимала в Симле Блаватская? Разве не они одними из первых в Индии прикоснулись к философии Махатм? И каков итог? Стоило им оказаться в ауре молодого лондонского медиума, как вся их убежденность сменилась ужасом, что они якобы были обмануты, что «никаких Братьев не существует, раз сам Эглинтон отрицает их существование», и т.д. Если даже Гордоны не смогли удержаться на пути мудрости и не скатиться на путь «духов» и «чудес», — то что уж говорить о других англичанах в Бенгалии, которые бросились на сеансы Эглинтона, словно на манну небесную, дабы обрести там «счастье познания».
Вот почему в письме 121 Махатма М. сказал Олькотту о его западных друзьях: «Они все из одного теста. Пусть они пребывают счастливыми и безмятежными со своими пишачами и бхутами».
Эта краткая характеристика мышления Запада, какой бы суровой она ни казалась, поможет читателю понять и другой факт, а именно: почему в XX столетии Учителя предпочли дать духовное учение на русском языке, обращаясь теперь уже не к англосаксам, а к русскому народу.
После описания этих «чудес» самое время вернуться к «серым будням». Утром 24 марта мистер Синнетт получил в Аллахабаде письмо от К.Х., добиравшееся до него несколько дней самой обычной, «медленной» почтой.
Сноски