Блаватская Е.П. - Разоблачённая Изида т.2 гл.11

<div style="color: #555555; font-size: 80%; font-style: italic; font-family: serif; text-align: center;">Материал из '''Библиотеки Теопедии''', http://ru.teopedia.org/lib</div>
Перейти к: навигация, поиск
ГЛАВА XI


СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ ПО БУДДИЗМУ И ХРИСТИАНСТВУ


“Несовершение никаких грехов, делание добра и очищение

своего ума – это и есть учение Пробудившегося...

“Лучше чем верховная власть над землею, лучше чем

идти в небеса, лучше чем господство над всеми мирами –

награда за первый шаг к святости”.

“Дхаммапада”, стихи 178-183


Творец, где эти трибуналы, где эти суды происходят, где эти судьи собираются, где эти судьи встречаются, перед которыми человек из мира воплощенных отчитывается за свою душу?
Персидский “Вендидад”, XIX, 89


Привет тебе, о, человек, который пришел из преходящего места к нетленному!
“Вендидад”, VII, 136


Для истинного верующего истина, откуда бы она ни пришла, желанна; также ни одно учение не становится менее истинным или драгоценным от того, что оно было усмотрено не только Моисеем или Христом, но также Буддой или Лао-цзы.
Макс Мюллер


К несчастью для тех, кто был бы рад воздать справедливость древним и современным религиозным философиям Востока, такая возможность едва ли когда-либо им предоставлялась. В последнее время имело место трогательное единение между занимающими высокие официальные посты филологами и миссионерами из языческих стран. Благоразумие выше истины, когда последняя ставит под угрозу наши синекуры! Кроме того, как легко вступить в компромисс с совестью. Государственная религия – подпорка правительства; все государственные религии – «взорвавшиеся обманы»; поэтому, раз уж одна так же хороша или, вернее, так же плоха, как другая – то нашу государственную религию вполне можно поддержать. Такова дипломатия официальной науки.

Гроут в своей «Истории Греции» уподобляет пифагорейцев иезуитам, и видит в их братстве только ловко замаскированную цель приобретения политической власти. По небрежному свидетельству Гераклита и некоторых других писателей, которые обвиняли Пифагора в хитрости и описывали его как человека, ведущего «обширные исследования... но искусного на интриги и лишенного здравого рассуждения», – некоторые исторические биографы поспешили преподнести его потомству именно в таком образе.

Но если они должны принять Пифагора, сатирически изображенного Тимоном, как «фокусника торжественных речей, занятого ловлей людей», – то как они могут избежать того, чтобы судить об Иисусе по отрывку, который Цельс уберег от забвения в своей сатире? Исторической беспристрастности нет никакого дела до вероисповеданий и личных верований, она одинаково взыскивает с потомства как за одно, так и за другое. Жизнь и деяния Иисуса намного меньше засвидетельствованы, чем жизнь и деяния Пифагора, если, действительно, мы можем сказать, что они вообще засвидетельствованы каким-либо историческим доказательством. Ибо, конечно, никто не станет отрицать, что в качестве реальной личности Цельс обладает преимуществом в отношении достоверности его свидетельств перед Матфеем, или Марком, или Лукою, или Иоанном, которые никогда не написали ни одной строчки в соответственно приписываемых им Евангелиях. К тому же, Цельс в качестве свидетеля по крайней мере столь же хорош, как Гераклит. Он был известен как неоплатоник и ученый некоторым отцам, тогда как само существование этих четырех апостолов должно приниматься на слепую веру. Если Тимон рассматривал великого Самоcского Провидца как «фокусника», то Цельс делал то же самое в отношении Иисуса или, вернее, в отношении тех, кто возлагали на него свои претензии. В своем знаменитом труде, обращенном к назареянину, он говорит:


«Допустим, что чудеса были совершены тобою... но разве они не такие же, как и те, которые преподаются египтянам для совершения посреди форума за несколько оболов».


И мы знаем, по утверждению «Евангелия от Матфея», что Галилейский Пророк также был человеком торжественных речей и что он называл себя и предлагал сделать своих учеников «ловцами людей». Пусть никто не подумает, что мы направляем этот упрек против кого-либо, кто почитает Иисуса, как Бога. Независимо от веры, если поклоняющийся искренен, ее следует уважать в его присутствии. Если мы не принимаем Иисуса за Бога, то мы чтим его как человека. Такое чувство делает ему больше чести, чем если бы мы приписали ему силы и личность Всевышнего, и в то же время считали бы, что он сыграл с человечеством бесполезную комедию, так как, в конце концов, его миссия оказывается едва ли не полной неудачей; 2000 лет прошло, а христиан не насчитывается даже одной пятой части населения земного шара; также непохоже, что христианство лучше преуспеет в будущем. Нет, мы стремимся лишь к строгой справедливости, отметая всякие личные пристрастия. Мы вопрошаем тех, кто, не почитая ни Иисуса, ни Пифагора, ни Аполлония, все же повторяют праздную болтовню их современников; тех, кто в своих книгах или хранят благоразумное молчание, или же разглагольствуют о «нашем Спасителе» и «нашем Господе», как будто они верят сколько-нибудь больше в выдуманного теологического Христа, чем в баснословного китайского Фо.

В те дни древности не было атеистов; не было неверующих или материалистов в современном значении этого слова, так же как не было набожных клеветников. Тот, кто судит о древних философиях по их внешней фразеологии и приводит цитаты из древних писаний, кажущиеся атеистическими, – тот не заслуживает доверия, как критик, так как он не способен проникнуть во внутренний смысл их метафизики. Воззрения Пиррона, чей рационализм вошел в пословицу, могут быть истолкованы только при свете древнейшей индусской философии. От Ману вплоть до позднейших свабхавиков ее ведущей характерной чертой всегда было провозглашение реальности и верховенства духа со страстностью, пропорциональной отрицанию объективного существования нашего материального мира – преходящего призрака временных форм и существ. Многочисленные школы, порожденные Капилой, отражают его философию не яснее, чем доктрины, оставленные в наследство мыслителям Тимоном, Пирроновским «Пророком», как называет его Секст Эмпирик. Его взгляды на божественный покой души, его гордое равнодушие к мнениям окружающих его людей, его презрение к софистике в равной степени отражают случайные лучи самосозерцания гимнософов и буддийских вайбхашика. Несмотря на то, что его и его последователей прозвали, вследствие их состояния постоянной неопределенности, «скептиками», «сомневающимися» и нерешительными только потому, что они всегда откладывали свое окончательное решение по дилеммам, с которыми наши современные философы предпочитают справляться, наподобие Александру, разрубая Гордиев узел и затем объявляя эту дилемму суеверием, – таких людей, как Пиррон, нельзя называть атеистами. Не более можно назвать этим именем Капилу или Джордано Бруно, или Спинозу, которых также считали атеистами; ни также великого индусского поэта, философа и диалектика Веда-Вьясу, чей принцип, что все есть иллюзия – кроме Великого Непознаваемого и Его непосредственной сущности – Пиррон усвоил полностью.

Эти философские верования были распространены, подобно сети, по всему дохристианскому миру и, пережив преследования и неправильные истолкования, образуют краеугольный камень каждой ныне существующей религии, кроме христианства.

Сравнительная теология – это обоюдоострое оружие, и такой она показывает себя. Но защитники христианства, не смущаясь доказательствами, навязывают сравнение самым серьезным образом; христианские легенды и догматы, говорят они, и в самом деле как-то напоминают языческие, это правда; но, видите ли, тогда как одна преподает нам существование, силы и атрибуты всемудрого, всеблагого Бога-Отца, брахманизм преподносит нам множество меньших богов, а буддизм – ни одного; одна религия представляет собою фетишизм и политеизм, другая же – голый атеизм. Иегова – единственный истинный Бог, и папа римский и Мартин Лютер – Его пророки! Эта одна сторона меча, а вот другая: несмотря на миссии, несмотря на армии, несмотря на насильно навязанные торговые связи, «язычники» ничего не находят в учениях Иисуса – как бы возвышенны некоторые из них ни были – чему Кришна или Будда уже не учили их раньше. И поэтому, чтобы переманить на свою сторону новообращенных и удержать тех немногих, которые уже были переманены веками коварства, христиане дают «язычникам» догмы, более абсурдные, нежели их собственные, и обманывают их, присваивая обычаи их туземных жрецов и практикуя тот же самый «фетишизм и идолопоклонство», которые они так осуждают у «язычников». Сравнительная теология действует на обе стороны.

В Сиаме и Бирме католические миссионеры стали совершенными талапоинами по всему внешнему виду, т. е. минус их добродетели; и по всей Индии, в особенности на юге, они были обличены их же коллегой аббатом Дюбуа.[1] Это впоследствии с негодованием отрицалось. Но теперь у нас есть живые свидетели относительно правильности этого обвинения. Среди других, капитан О'Грейди, уже цитированный, уроженец Мадраса, пишет следующее об этом систематическом методе обмана:[2]


«Чтобы снискать к себе доверие перебежчиков из Индуизма, эти лицемерные попрошайки заявляют, что они абсолютные трезвенники, совершенно непотребляющие мяса... Я одного из этих отцов напоил, вернее, он сам зверски напивался в моем доме время от времени, и это было загляденье, как он набросился на жареную телятину».


Далее автор преподносит хорошенькие истории о «черноликих Христах», «Святых девах на колесах», и о католических процессиях вообще. Мы видели такие торжественные церемонии, сопровождаемые самой адской какофонией сингалезского оркестра, включая там-тамы и гонги; за ними следовала похожая брахманская процессия, которая по своим живописным краскам и mise en scene, выглядела намного более торжественной и впечатляющей, чем христианские сатурналии. Говоря об одной из таких процессий тот же автор замечает:


«В ней было больше дьявольского, чем религиозного... Епископы увозили в Рим[3] большую кучу «лепты Св. Петра», собранную в мельчайших монетах, золотые украшения, носовые кольца, ножные браслеты, локотные подвески и т. п., в изобилии безрассудно кучами брошенные к ногам гротескного медноцветного изображения Спасителя с его ореолом, сделанным из сплава меди с цинком, с яркополосатым кушаком и – что-то от Рафаэля! – голубым тюрбаном».[4]


Как каждый может понять, такие добровольные даяния делают подражание местным брахманам и бонзам весьма прибыльным делом. Между поклоняющимися Кришне и Христу, или Авани и Деве Марии, в самом деле, меньше существенных расхождений, чем между двумя туземными сектами, вишнуитами и шиваитами. Для обращенных индусов Христос есть немного видоизмененный Кришна, и это все. Миссионеры увозят богатые денежные пожертвования, и Рим доволен. Затем наступает год голода; но носовые кольца и локотные подвески уплыли, и народ голодает тысячами. Ну и что? Они умирают во Христе, и Рим рассыпает свои благословения над их трупами, из которых тысячи ежегодно плывут по священным рекам в океан.[5] Настолько раболепны католики в своем подражании и так заботятся, чтобы не оскорбить своих прихожан, что если им случится заполучить в свою церковь нескольких перебежчиков из высших каст, – они не допустят в ту же самую церковь ни одного пария или человека из низшей касты, каким бы хорошим христианином он ни был. И все же они осмеливаются называть себя слугами Того, кто предпочитал общество мытарей и грешников; и чье воззвание: «Приходите ко мне вы все отягощенные, и я успокою вас», – раскрыло перед ним сердца миллионов страждущих и угнетаемых!

Мало таких смелых и откровенных писателей, как недавно оплакиваемый д-р Томас Инман из Ливерпуля. Но сколь бы малым ни было их количество, все эти люди единогласно соглашаются, что философия как буддизма, так и брахманизма намного превосходит теологию христианства, и не учит ни атеизму, ни фетишизму.


«По моему мнению», – говорит Инман, – «утверждение, что Шакья не верил в Бога, совершенно не обоснованно. Более того, вся его схема построена на веровании, что существуют высшие силы, которые способны наказывать человечество за их прегрешения. Правда, эти боги не называются ни Иах, ни Иегова, ни Яхве, ни Адонай, ни Эхиэх, ни Ваалим, ни Ашторет – все же для сына Шуддходаны существовало Верховное Существо» [424, с. 24].


Существуют четыре школы буддийской теологии на Цейлоне, в Тибете и Индии. Одна – скорее пантеистическая, чем атеистическая, но другие три – чисто теистические.

Спекуляции наших филологов обоснованы на первой из них. Что же касается второй, третьей и четвертой, то их учения различаются только по внешнему виду выражения. Мы полностью объяснили дух этого учения в другом месте.

Что касается практических, а не теоретических взглядов на нирвану, то вот что говорит один рационалист и скептик:


«Я опрашивал сотни буддистов у самых дверей их храмов, и не нашел ни одного, кто не боролся, не постился и не вел бы строго нравственную жизнь, в целях самоусовершенствования и завоевания бессмертия; а не достижения окончательного уничтожения.
Имеется более 300 000 000 буддистов, которые постятся, молятся и трудятся... Почему считать эти 300.000.000 человек идиотами и глупцами, изнуряющими свое тело и подвергающими себя наиболее страшным лишениям всякого рода для того, чтобы достичь фатального уничтожения, которое так или иначе само должно их настичь?» [593]


Подобно этому автору, мы опрашивали буддистов и брахманистов, и изучали их философию. Апаварга имеет совсем другое значение, а не уничтожение. Она значит все более и более становится подобным Тому, от которого человек является только одной из сверкающих искр; что есть стремление каждого индусского философа, а надеждой наиболее невежественного человека является никогда не утерять своей четкой индивидуальности.


«Иначе», – как однажды сказал один уважаемый корреспондент автора этих строк, – «земное и отдельное существование выглядело бы комедией для Бога и трагедией для нас; забавой для Него, что мы работаем и страдаем, и смертью для нас выносить все это».


То же самое с доктриной метемпсихоза, настолько искаженной европейскими учениями. Но по мере продвижения труда над переводами и анализом, свежие красоты религии будут открыты в старинных верованиях.

У профессора Уитни в его переводе Вед имеются отрывки, в которых, он говорит, предполагаемое значение тела для его прежнего обитателя выявлено в наиболее сильном свете. Это части гимнов, которые во время похоронных служб читались над телом покойника. Мы приводим их здесь из научного труда м-ра Уитни:


«Пора! возьми с собой все члены;

не растеряй конечности и тело сохрани;

Твой дух уже в пути, теперь за ним последуй;

иди за ним туда, где счастлив будешь ты.

................................................................................

Собери из отдельных частей свое тело;

свершу над ним обряд и сформирую вновь.

................................................................................

Но если член какой забудет Агни,

тебя препровождая в мир богов,

Его тебе немедля я восполню;

возрадуйтесь на небесах, о, боги!»[6]


«Тело», о котором здесь говорилось, не есть физическое, но астральное тело – в чем очень большая разница, как можно заметить.

Опять, вера в индивидуальное существование бессмертного духа человека показана в следующих стихах индусского церемониала сожигания и похорон.


«Внутри земной сферы обитают они,

или в царстве наслаждения пребывают они,

Богам принадлежит околоземная оболочка, –

небеса для седалища их,

«Преддверием неба» третье небо называется,

и где восседают боги».

Ригведа, X


При наличии таких возвышенных взглядов, какие имелись у этого народа по отношению к Богу и бессмертию человеческого духа, не удивительно, что сравнение ведийских гимнов и узких, лишенных духовности Моисеевых книг должно иметь своим результатом признание преимущества за первыми в уме каждого непредубежденного ученого. Даже этический кодекс «Ману» несравнимо выше кодекса Пятикнижия Моисея, в буквальном значении которого все непосвященные ученые двух миров не могут найти ни единого доказательства о том, что древние евреи верили либо в будущую жизнь, либо в бессмертный дух в человеке; или, что Моисей сам когда-либо учил этому. Все же имеются выдающиеся востоковеды, которые начинают подозревать, что «мертвая буква» скрывает что-то такое, чего не видно с первого взгляда. Так, например, проф. Уитни утверждает, что


«по мере заглядывания еще глубже в форму современного индусского церемониала, мы обнаруживаем немало того же самого расхождения между вероучением и обрядной стороной; одно не объясняется другим», – затем этот великий американский ученый добавляет: «Мы вынуждены прийти к заключению, что – или Индия заимствовала свою систему обрядов из какого-то чужого источника и практиковала их слепо, не интересуясь их истинным смыслом, или же эти обряды являются продуктом другой доктрины более древнего происхождения, и сохранились в народном обращении после угасания вероучения, первоначальным выражением которой они были» [639, с. 48].


Это вероучение не угасло, и его сокровенная философия, как ее теперь понимают посвященные индусы, такова же, как была 10000 лет тому назад. Но могут ли наши ученые серьезно надеяться, что оно по первому их требованию будет им преподнесено? Или они все еще надеются проникнуть в глубины тайн мировой религии по ее общеизвестным экзотерическим обрядам?

Ни один ортодоксальный брахман и буддист не станет отрицать христианское Воплощение; только они понимают его согласно своей собственной философии, и как могут они отрицать его? Ключевым камнем их собственной религиозной системы являются периодические воплощения божества. Каждый раз, когда человечество готово впасть в материализм и нравственную деградацию, Верховный Дух воплощается в своем создании, избранном для этой цели. «Посланец Высочайшего» соединяется с дуальностью материи и души, и когда триада таким образом становится завершенной путем присоединения Венца, – рождается спаситель, который помогает снова поставить человечество на путь истины и добродетели. Ранняя христианская церковь, вся пропитанная азиатской философией, очевидно, разделяла то же самое верование – иначе она не обратила бы второе пришествие в догмат веры и не прибегла бы к коварному измышлению басни об Антихристе в качестве предостережения против возможных будущих воплощений. Также они не могли бы представить себе, что Мелхиседек был аватаром Христа. Им нужно было только обратиться к «Бхагавадгите», чтобы найти Кришну, или Бхагавада, говорящим Арджуне:


«Тот, кто следует за мною, спасается мудростью и даже трудами... Как только добродетель в мире идет на убыль – я проявляюсь, чтобы спасти его».


Действительно, более чем трудно избежать признания этой доктрины о периодических воплощениях. Разве мир не был свидетелем прихода, с большими промежутками, таких великих личностей как Кришна, Шакьямуни и Иисус? Как и два последних персонажа, Кришна, кажется, был реальной сущностью, обожествленной его школой в какое-то время в сумерках истории, и приспособленной к системе освященной временем религиозной программы. Сопоставьте этих двух Спасителей, индусского и христианского, причем один предшествует другому на несколько тысячелетий; поместите между ними Сиддхартху-Будду, отражавшего Кришну и отбрасывающего свою светозарную тень в ночь будущего, из чьих собранных лучей были сложены очертания мифического Иисуса, и из учений которого были извлечены поучения исторического Христа; и мы найдем, что под одним одинаковым одеянием поэтической легенды жили и дышали три реальные человеческие существа. Индивидуальные заслуги каждого из них выведены, пожалуй, более сильными линиями, а не наоборот, благодаря этой самой мифической окраске, ибо народный инстинкт, такой безошибочный и справедливый, если ему не мешают, не мог бы избрать для обожествления недостойное лицо. Vox populi, vox Dei когда-то было истиной, хотя и ошибочной в приложении к нынешней, управляемой священнослужителями толпе.

Капила, Орфей, Пифагор, Платон, Василид, Маркиан, Аммоний и Плотин основывали школы и сеяли зародыши многих благородных мыслей и, исчезнув, оставили за собой сияние полубогов. Но три личности – Кришны, Гаутамы и Иисуса, появились как истинные боги, каждый в свою эпоху, и передали человечеству три религии, построенные на нерушимой скале веков. Что все три, а в особенности христианская вера, стали со временем фальсифицированными, и последняя – почти неузнаваемой, – в этом никто из этих благородных Реформаторов не виноват. Самозваные священнические виноградари «вина Господнего» – вот кто должны быть призваны к ответу будущими поколениями. При очищении этих трех систем от ржавчины человеческих догм, оставшаяся чистая сущность будет найдена идентичной. Даже Павел, великий честный апостол, в горении своего энтузиазма или неумышленно исказил доктрины Иисуса, или же его писания были искалечены другими до неузнаваемости. «Талмуд», записи народа, который, несмотря на отступничество Павла от иудаизма, все же чувствует себя вынужденным признать величие Павла как философа и религиозного человека, – говорит об Ахере (Павле)[7] в «Yerushalmi», что «он испортил труд того человека», – подразумевая Иисуса.[8]

Пока что, до того как эта плавка будет завершена честной наукой и будущими поколениями, давайте взглянем на нынешний аспект легендарных трех религий.


ЛЕГЕНДЫ О ТРЕХ СПАСИТЕЛЯХ
Кришна Гаутама Будда Иисус из Назарета


Эпоха: Точно неизвестна. Европейская наука боится скомпрометироваться. Но вычисления брахманов устанавливают ее примерно 6877 лет тому назад. Эпоха: По европейской науке и цейлонским вычислениям – 2540 лет тому назад. Эпоха: Предполагают, что 1877 лет[9] тому назад. Его рождение и царственное происхождение были скрыты от тирана Ирода.
Кришна происходит из царской семьи, но воспитан пастухами: его называют Богом Пастухов. Его рождение и божественное происхождение держа-тся в тайне от Кансы. Гаутама сын царя. Его первые ученики – пастухи и нищие. Иисус происходит из царского рода Давида. При рождении ему поклоняются пастухи, и он зовется «пастырь добрый» (см. «Евангелие от Иоанна»).
Воплощение Вишну, второго лица Тримурти (Троицы). Кришне поклонялись в Матхуре на реке Джамне (см. Страбона, Арриана и «Лекции» Бамптона, с. 98-100). По некоторым источникам – воплощение Вишну; по другим – воплощение одного из Будд и даже Ад'Будды, высочайшей мудрости. Воплощение Святого Духа, тогда – второго лица Троицы, теперь – третьего. Но Троица была изобретена только 325 лет спустя после его рождения. Отправился в Матхуру или Матарею, Египет, и там сотворил первые свои чудеса (см. «Евангелие о Детстве»).
Кришну преследует Канса, тиран Мадуры, но он чудесным образом спасается. Надеясь уничтожить ребенка, царь приказал казнить тысячи младенцев мужского пола. Буддийские легенды свободны от этого плагиата, но католическая легенда, сделавшая из него Св. Иосафата, представляет его отца, царя Капилавасту, казнящим невинных юных христиан (!!) (см. «Золотая Легенда»). Иисуса преследует Ирод, царь Иудеи, но он под водительством ангела убегает в Египет. Чтобы быть уверенным в его гибели, Ирод приказывает убивать младенцев и их было убито 40000.
Матерью Кришны была Деваки или Деванагуи, беспорочная дева (но родившая восьмерых сыновей до рождения Кришны). Матерью Будды была Майя или Майя-дэва; замужняя женщина (и все же беспорочная дева). Матерью Иисуса была Мариам или Мириам; замужняя женщина и все же беспорочная дева, но имела нескольких детей, кроме Иисуса (см. [Матфей, XIII, 55, 56]).
Кришна с рождения наделен красотой, всезнанием и всемогуществом. Творит чудеса, исцеляет хромых и слепых и изгоняет бесов. Моет ноги брахманам; спустившись в нижние области (ад), освобождает мертвых и возвращается в Вайконтха – рай Вишну. Кришна был сам бог Вишну в человеческой форме. Будда наделен теми же силами и качествами и творит подобные чудеса. Проводит жизнь с нищими. Как утверждают, Гаутама отличался от всех других аватаров тем, что в нем заключался целый дух Будды, тогда как все другие обладали лишь частью (анса) божественности. Иисус наделен подобным же образом (см. Евангелие и Апокрифический Завет). Проводит жизнь с грешниками и мытарями. Также изгоняет бесов. Единственной заметной разницей между этими тремя является то, что Иисус обвинен в изгнании бесов властью Вельзевула, чего у других нет. Иисус моет ноги своих учеников, умирает, спускается в ад и поднимается на небо после освобождения мертвых.
Кришна творит мальчиков из телят и обратно [640, т. II, с. 332]. Он раздавливает голову Змия. (Там же). Гаутама раздавливает голову Змия, т. е. отменяет поклонение нагам, как фетишизм; но подобно Иисусу делает из Змия эмблему божественной муд-рости. В соответствии с первоначальным откровением в «Бытии», Иисус раздавил голову Змия. Он так же превращает мальчиков в козлят и козлят в мальчиков. («Евангелие о Детстве».)
Кришна – унитарист. Он преследует духовенство, обвиняет их в честолюбии и лицемерии прямо в лицо; разглашает ве-ликие тайны святилища – единство Бога и бессмертие нашего духа. Традиция гласит, что он пал жертвою их мести. Его любимый ученик Арджуна, не покидает его до последнего. Имеются достоверные предания, что он умер на кресте (дереве), пригвожденный к нему стрелой. Лучшие ученые согласны, что Ирландский крест в Туаме, воздвигнутый задолго до христианской эры, есть азиатский крест.[10] Будда отменяет идолопоклонство, раз-глашает Тайны Единства Бога и нирваны, истинное значение ко-торой до этого было известно лишь жрецам. Преследуемый и выгоняемый из страны, он избегает смерти тем, что собирает вокруг себя сотни тысяч верующих в то, что он – Будда. Наконец умирает, окруженный сонмом учеников, во главе с Анандой, своим любимым учеником и двоюродным братом. О'Брайен считает, что «ирландский крест» в Туаме подразумевал крест Будды; но Будда никогда не был распят. Он изображен во многих храмах сидящим под крестообразным деревом, которое есть «Древо Жизни». В другом изображении он сидит на Наге, Радже Змиев, с крестом на груди.[11] Иисус восстает против старого еврейского закона; разоблачает в лицемерии и догматической нетерпимости книжников и фарисеев, и синагогу. Нарушает Субботу и бросает вызов Закону. Обвиняется евреями в разглашении тайн святилища. Предан смерти на кресте (дереве). Из небольшой горсточки учеников, которых он обратил, один предает его, один отрекается от него, а другие в конце концов покидают его, за исключением Иоанна – ученика, которого он любил. Иисус, Кришна и Будда, все три Спасителя умирают или на, или под деревом, и связаны с крестами, которые символизируют тройственные силы творения.
Кришна возносится в Сваргу и становится Ниргуна. Будда возносится в нирвану. Иисус возносится в Рай.
ИТОГ
Около середины нынешнего века количество последователей этих трех религий было следующее:[12]
Кришны Будды Иисуса


Брахманов 60.000.000
Буддистов 450.000.000
Христиан 260.000.000


Таково нынешнее соотношение этих трех великих религий, каждая из которых в свою очередь отражена в последующей. Если бы христианские догматики остановились на том отражении, то результаты не были бы столь плачевны, потому что трудно было бы, в самом деле, сделать плохую веру из возвышенных учений Гаутамы или Кришны, как Бхагавада. Но они пошли дальше и добавили к чистому первоначальному христианству басни о Геркулесе, Орфее и Вакхе. Так же как мусульмане не хотят признать, что их Коран построен на субстрате еврейской Библии, так же христиане не хотят сознаться, что они почти всем обязаны индусским религиям. Но у индусов есть хронология, чтобы им доказать это. Мы видим, что самые лучшие и наиболее ученые из наших писателей безуспешно стремятся доказать, что чрезвычайные сходства – доходящие до идентичности – между Кришной и Христом обязаны тому, что поддельные «Евангелия о детстве» и «Св. Фомы», «вероятно, были распространены на Малабарском побережье и придали колорит повествованиям о Кришне» [597, с. 153]. Почему бы не принять истину со всей искренностью и, переменив политику, не признать, что Св. Фома, верный той политике прозелитизма, которую проводили ранние христиане, обнаружив в Малабаре оригинал мифического Христа в Кришне, попытался слить вместе этих двух; и, присвоив своему Евангелию (с которого все другие были скопированы) наиболее значительные детали истории индусского аватара, привил христианскую ересь на первоначальной религии Кришны. Для любого человека, знакомого с духом брахманизма, идея, что брахманы примут что-либо от чужого, в особенности от иностранца, – просто смешна. Что они, наиболее фанатические люди в религиозных делах, которых в течение веков не могли принудить принять наиболее простые европейские обычаи, могли дойти до того, чтобы внести в свои священные книги непроверенные легенды об иностранном Боге, – это нечто настолько нелогическое, что будет поистине напрасной тратой времени возражать против такой идеи!

Мы не будем останавливаться, чтобы рассмотреть хорошо известное сходство между внешней формой буддийского поклонения – в особенности ламаизма – и римским католицизмом, за указание на которое бедняга Хак дорого заплатил – но продолжим сопоставление наиболее важных пунктов. Изо всех оригинальных рукописей, которые были переведены с различных языков, на которых излагается буддизм, наиболее необычными и интересными являются «Дхаммапада» Будды, или «Тропа Добродетели», переведенная с пали полковником Роджерсом [643], и «Колесо Закона», содержащее воззрения Сиамского государственного министра на свою собственную и другие религии, переведенные Генри Алабастером.[13] Чтение этих двух книг и обнаруживание в них подобий мыслей и доктрин, часто доходящих до идентичности, заставило д-ра Инмана написать много глубоко правдивых строк, вошедших в один из его последних трудов «Древнее язычество и современность».


«Я говорю с трезвой серьезностью», – пишет этот добросердечный искренний ученый, – «когда утверждаю, что после сорокалетнего опыта среди тех, кто исповедует христианство, и тех, кто более или менее спокойно заявляют... о своем несогласии с ним, – я обнаружил больше достойной добродетели и нравственности среди последних, чем среди первых... Я лично знаю многих набожных, добрых христиан, которых я уважаю, которыми восхищаюсь и, может быть, был бы рад подражать им или сравняться, но они заслуживают такую похвалу вследствие своего здравого ума, игнорируя в значительной степени свое вероучение, и культивируя практику добрых дел... По моему суждению наиболее достойные похвалы христиане, которых я знаю, суть видоизмененные буддисты, хотя, вероятно, ни один из них никогда не слышал о Сиддхарте» [424, с. 162].


Между ламаистско-буддийскими и римско-католическими догматами веры и церемониями имеется пятьдесят один пункт, представляющий совершенное и поразительное сходство, и четыре – диаметрально противоположные.

Так как бесполезно будет перечислять эти «сходства», ибо читатель найдет их тщательно отмеченными в труде Инмана «Древнее язычество и современность» [424, с. 237-240], то мы процитируем только четыре расхождения и предоставить каждому самому делать выводы из них:


1. «Буддисты считают, что ничто, что противоречит здравому рассудку, не может быть истинным учением Будды». 1. «Христиане примут любой вздор, если он будет провозглашен церковью, как дело веры».[14]
2. «Буддисты не обожествляют матери Шакья», хотя они уважают ее как святую, подобную подвижникам женщину, избранную быть его матерью вследствие своих великих добродетелей. 2. «Католики обожествляют мать Иисуса, ей посылаются молитвы о помощи и заступничестве». Поклонение Св. Деве ослабило поклонение Христу и совсем отбросило в тень поклонение Всевышнему.
3. «У буддистов нет святых таинств». 3. «У последователей папы семеро таинств».
4. Буддисты не верят в какое-либо прощение грехов, за исключением только после соответствующего наказания за каждое злое деяние и пропорционального вознаграждения пострадавшим сторонам. 4. Христианам обещано, что если только они верят в «драгоценную кровь Христа», эта кровь, пролитая Им для искупления грехов всего человечества (читай христиан), искупит каждый смертный грех.


Которая из этих теологий более привлекательна для искреннего исследователя, это вопрос, который смело может быть предоставлен здравому суждению читателя. Одна предлагает свет, другая – тьму.

В «Колесе Закона» сказано следующее:


«Буддисты верят, что каждое деяние, слово или мысль имеет свое следствие, которое раньше или позже проявится в настоящем или в будущем состояниях. Злые деяния создадут плохие последствия;[15] добрые деяния создадут добрые последствия; преуспевание в этом мире или рождение в небесах... в каком-то будущем состоянии».


Это строгая и беспристрастная справедливость. Это идея о Верховной Власти, которая безошибочна, и поэтому не может иметь ни гнева, ни пощады, но предоставляет каждой причине, большой или малой вырабатывать свои неизбежные следствия. «Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» [Матфей, VII, 2], – ни по выражению, ни по подтексту не указывает на какую-либо надежду на будущее помилование или спасение по доверенности. Жестокость и милосердие являются чувствами конечными. Верховное божество бесконечно, следовательно, оно может быть только СПРАВЕДЛИВЫМ, и справедливость должна быть слепой. Древние язычники придерживались по этому вопросу гораздо более философских взглядов, чем современные христиане, ибо изображали свою Фемиду с завязанными глазами. И сиамский автор труда, о котором идет речь, опять-таки обладает более почтительной концепцией о божестве, чем христиане, когда выражает следующую мысль:


«Буддист мог бы поверить в существование Бога, возвышающегося над всеми человеческими качествами и атрибутами – совершенного Бога, выше любви и ненависти, и зависти, спокойно пребывающего в мирном счастии, которое ничто не может нарушить; и о таком Боге он говорил бы без пренебрежения, и не потому, что он хотел бы угодить Ему, или боялся бы оскорбить Его, но в силу естественного почитания. Но он не в состоянии понять Бога с атрибутами и качествами людей – Бога, который любит и ненавидит и выказывает гнев; Бога, который описан ли ему он христианскими миссионерами, или магометанами, или брахманами, или евреями – не выдерживает его стандарта даже обычного хорошего человека».


Мы часто удивлялись этим необычайным идеям о Боге и его справедливости, которых, как кажется, честно придерживаются те христиане, которые в делах своей религии слепо полагаются на свое духовенство, и никогда на свой собственный разум. Как странно нелогично это учение об отпущении грехов. Мы предлагаем обсудить его с христианами с буддийской точки зрения и за одно показать, посредством какого ряда софистических изощренностей, направленных к единой цели закрепления ярма духовенства на народной шее, его принятие в качестве божественной заповеди было наконец осуществлено; и также что оно оказалось одною из наиболее вредных и деморализующих доктрин.

Духовенство говорит: не имеет значения, как велики наши преступления против законов Божьих и человеческих; мы должны лишь верить в самопожертвование Иисуса ради спасения человечества, и Его кровь смоет с нас каждое пятно. Божье милосердие беспредельно и неизмеримо. Невозможно представить себе такой ужасный человеческий грех, что цена, заранее заплаченная за искупление грешника, не смогла бы стереть его, будь он даже еще в тысячу раз хуже. И к тому же – никогда не поздно раскаиваться. Хотя бы преступник ждал до последней минуты последнего часа последнего дня своей смертной жизни, прежде чем его побледневшие губы произнесут исповедь, – он может пойти в Рай; так поступил умирающий разбойник, и так могут поступить все другие, такие же порочные. Таковы утверждения церкви.

Но если мы выйдем за пределы малого круга вероисповедания и будем рассматривать вселенную, как целое, уравновешенное совершенным приспособлением частей, – как вся здравая логика, как самое малое, чуть мерцающее чувство Справедливости восстает против такого искупления чужой вины! Если бы преступник согрешил только против самого себя и не причинил бы зла никому другому, как только себе; если бы он посредством искреннего раскаяния мог вызвать удаление прошлых деяний, не только из памяти людей, но и из тех неразрушимых записей, которые ни одно божество – даже

Высочайшее из Высочайших – не может заставить исчезнуть, тогда эту догму можно было бы понять. Но утверждать, что можно причинять зло своему собрату, убивать, нарушать равновесие общества и естественный порядок вещей, и затем – вследствие трусости, надежды или принуждения, не имеет значения – получить прощение через веру, что пролитие одной крови смывает другую пролитую кровь, – это нелепость! Могут ли результаты преступления быть удалены, если бы даже само преступление было прощено? Следствия причины никогда не бывают ограничены границами этой причины; также результаты преступления не могут считаться касающимися только преступника и его жертвы. Каждое доброе, как и каждое злое деяние имеет свои последствия, столь же осязаемые, как при падении камня в спокойную воду. Это уподобление избито, но оно самое лучшее, какое только можно придумать, поэтому будем им пользоваться. Расходящиеся по воде круги бывают больше или меньше, в зависимости от размеров камня, но даже мельчайший камешек, даже малейшая пылинка, вызывает в ней рябь. И нарушение это – не только видимое и на поверхности. Внизу, невидимо, по всем направлениям – вовне и вниз – капля толкает каплю, пока эта сила не коснется краев и дна. Более того, воздух над водой приводится в движение, и это нарушение переходит, как говорят нам физики, от слоя к слою в пространство на веки вечные; материи был дан импульс, и он никогда не теряется, никогда не может быть отозван!..

То же самое с преступлением, то же самое с его противоположением. Действие может быть мгновенным, последствия же его вечны. Когда, после того как камень был брошен в воду, мы сможем вернуть его в руку, откатить обратно круги, уничтожить потраченную силу, привести эфирные волны обратно в их прежнее состояние небытия и настолько смести всякий след бросания этого предмета, что даже отпечаток Времени не покажет, что это когда-либо совершалось, – тогда, тогда мы терпеливо можем выслушивать доводы христиан об эффективности их Искупления.

В чикагской «Таймс» недавно был напечатан отчет о казнях за первую половину нынешнего (1877) года – длинная и ужасная запись об убийствах и казнях. Почти каждый из этих убийц получил религиозное утешение, и многие заявили, что они получили от Бога прощение через кровь Иисуса и отправятся в день казни на небеса! Их обращение было осуществлено в тюрьме. Смотрите, в каком равновесии находятся чаши христианской Справедливости (!): эти убийцы с руками в крови, подталкиваемые демонами похоти, мести, жадности, фанатизма или просто звериною жаждою крови, зарезали своих жертв, в большинстве случаев не дав им времени покаяться или воззвать к Иисусу, чтобы он омыл их своей кровью. Они, вероятно, умерли, отягощенные грехами и, разумеется – согласно богословской логике – получили воздаяние за свои более или менее великие грехи. Но убийца, будучи настигнут человеческим правосудием, брошен в тюрьму, оплакан сентиментальными людьми, молящимися с ним и за него, произносит волшебные слова обращения, и идет на эшафот, как искупленное дитя Иисуса! Если бы не убийство, он не удостоился бы молитв, искупления, прощения. Не ясно ли, что этот человек поступил хорошо, что убил, ибо таким образом он обрел вечное счастье? А как обстоит дело с его жертвой, с его или ее семьей, родственниками, иждивенцами, общественными связями – разве у Справедливости для них нет никакого вознаграждения? Должны ли они страдать в этом мире и в следующем, в то время, как тот, кто причинил им зло, будет сидеть рядом со «святым разбойником» с Голгофы, получив благословение навеки? По этому вопросу духовенство сохраняет благоразумное молчание.

Стив Андерсон был одним из таких американских преступников – признанный виновным в двойном убийстве, поджоге и грабеже. Перед смертью он был «обращен», но в официальных документах сказано, что


«обслуживавшие его духовные лица возражали против отсрочки его смертной казни на том основании, что они были уверены в его спасении, если он умрет тотчас, но не отвечали за него, если казнь будет отложена».


Мы обращаемся к этим духовникам и требуем, чтобы они сказали нам, на каком основании они были уверены в такой чудовищности. Как могли они быть уверены о темном будущем перед ними, и бесконечными результатами этого двойного убийства, пожара и грабежа? Они не могли быть уверены ни в чем, кроме того, что их отвратительная доктрина является причиной трех четвертей преступлений, совершаемых так называемыми христианами; что эти ужасные причины должны произвести такие же ужасные последствия, которые в свою очередь породят другие последствия и так будут катиться в вечности к завершению, которое ни один человек не может вычислить.

Или же возьмем другое преступление, одно из наиболее эгоистических, жестоких и бессердечных и все же одно из наиболее частых – соблазнение молодой девушки. Общество, вследствие инстинкта самосохранения, безжалостно осуждает жертву и изгоняет ее из своей среды. Она может быть доведена до детоубийства или до самоубийства, или же, если слишком боится смерти – может стать на путь порока и преступления. Она может стать матерью преступников, которые, подобно теперь знаменитому Джуксу, ужасающие деяния которого недавно в подробностях опубликовал м-р Дагдэйл, выращивают еще одно поколение уголовных преступников, численность которых доходит до сотен в течение 50-60 лет. И все это общественное бедствие произошло из-за эгоистической страсти одного мужчины; должна ли божественная справедливость прощать ему, пока его преступление не искуплено; и должно ли наказание пасть только на гнусных человеческих скорпионов, порожденных его похотью?

Только что в Англии поднялся протест по поводу открытия, что англиканские священники в широких масштабах практикуют устное исповедание грехов и дают отпущение таковых после наложения епитимьи. По наведенным справкам, то же самое в большей или меньшей мере делается в Соединенных Штатах. Будучи по этому поводу подвергнуты перекрестному допросу, духовники с победным видом предъявляли те статьи из английской «Книги публичных молитв», которые ясно дают им полномочие отпускать грехи властью «Бога, Св. Духа», каковое полномочие было передано им епископом путем возложения рук при возведении в священнический сан. Когда спросили об этом епископа, тот указал на [Матфея, XVI, 19], как на источник его власти связывать и развязывать на земле тех, кто должны получить благословение или осуждение на небесах; на апостолическую преемственность в качестве доказательства ее передачи от Симона Барджона ему самому. Настоящие тома не достигли своей цели, если они не доказали, 1) что Иисус Христос-Бог есть миф, выдуманный два столетия спустя после того, как умер действительно еврейский Иисус; 2) что поэтому он никогда не имел ни малейшего права наделять Петра или кого-либо другого неограниченными полномочиями; 3) что даже если бы он наделил его такими полномочиями, то слово Петра (скала) относилось к раскрытым истинам Петромы, а не к тому, кто трижды отрекся от него; и что кроме того, апостолическая преемственность есть только грубый и явный обман; 4) что «Евангелие от Матфея» есть подделка, обоснованная на совсем иной рукописи. Поэтому все это есть обман – как священника, так и кающегося в грехах. Но отложив все эти пункты на время в сторону, достаточно будет спросить этих самозваных служителей трех богов Троицы, как они примиряют это с самым простым понятием о справедливости – что если им дана власть отпускать грешникам грехи, почему же они не получили также способности посредством чуда удалять зло, содеянное против человека или имущества. Пусть они возвратят жизнь убитому; честь – обесчещенному; имущество тем, у кого оно было взято; и заставят чаши человеческой и божественной справедливости снова обрести равновесие. Тогда только мы сможем разговаривать об их божественном поручении связывать и развязывать. Пусть они скажут – могут ли они сделать это. До сих пор мир не получал ничего, кроме софистики – верил по слепой вере; мы требуем ощутимого, осязаемого доказательства справедливости и милости их Бога. Но все молчат; ни ответа, ни отклика, и все же неумолимый неошибающийся Закон Воздаяния продолжает свой неуклонный путь. И если мы будем наблюдать его продвижение; мы обнаружим, что он игнорирует все вероисповедания, никому не оказывает предпочтения, но его солнечный свет и громовые стрелы одинаково падают на язычника и на христианина. Никакое отпущение грехов не укроет последнего, если тот виновен, и никакая анафема не причинит вреда первому, если он невиновен.

Прочь от нас такая оскорбляющая концепция божественной справедливости, как проповедуемая священнослужителями на основании их собственного авторитета! Она хороша только трусам и преступникам. Если за ними стоит вся армия отцов и церковников, то нас поддерживает величайший из всех авторитетов – инстинктивное и почтительное ощущение вечного и вездесущего Закона гармонии и справедливости.

Но, кроме рассудка, у нас есть и другое доказательство, являющее полную необоснованность такой концепции. Так как Евангелия считаются «божественным откровением», то, несомненно, христиане будут их свидетельство считать решающим. Разве они подтверждают, что Иисус принес себя в жертву добровольно? Наоборот, там нет ни одного слова, которое подтверждало бы эту идею. Из них ясно видно, что он предпочел бы жить и продолжать то, что он считал своей миссией, и что он умер потому, что иначе не мог, и только тогда, когда его предали. Прежде, когда ему угрожало насилие, он сделался невидимым, применив месмерическую силу над окружающими, которой обладает каждый адепт Востока, и спасся бегством. Когда, наконец, он увидел, что время его настало, он уступил неизбежному. Но взгляните на него в саду на Елеонской горе, корчась в агонии, пока «его пот не стал большими каплями крови», горячо умоляющего, чтобы миновала его чаша сия; изнуренного этой борьбой до такой степени, что ангелу с небес пришлось спуститься и подкрепить его; и скажите, похоже ли это на картину приносящего себя в жертву мученика. В увенчание всего, и чтобы в наших умах не оставить никаких сомнений, мы имеем его собственные, полные отчаяния слова: «Не Моя воля, но Твоя, да будет» [Лука, XXII, 42-43].

Опять, в «Пуранах» можно найти, что Кришна был пригвожден к дереву стрелою охотника, который, умоляя умирающего бога простить его, получает следующий ответ:


«Иди, охотник, по милости моей на Небеса, обитель богов... Затем блистательный Кришна, соединившись со своим собственным чистым, духовным, неисчерпаемым, непостижимым, нерожденным, неуничтожаемым, нетленным и вселенским Духом, который и Васудэва – одно, – покинул свое смертное тело и... он стал Ниргуна». (Уильсон, «Вишну Пурана», [644, с. 612].


Не есть ли это первоисточник повествования о Христе, прощающего разбойника на кресте и обещающего ему место на Небе? Такие примеры «требуют исследования, в отношении их происхождения и значения, настолько предшествовавших христианству», – говорит д-р Ланди в «Монументальном христианстве», и все же ко всему этому добавляет: «Я считаю, что идея о Кришне, как пастухе, старше чем любое из них («Евангелие о Детстве» и «Евангелие от Иоанна») и является пророчеством о Христе» (с. 156).

Факты, подобные этим, очевидно, послужили впоследствии благовидным предлогом, чтобы объявить апокрифическими все такие труды, как, например, «Наставления», которые уж слишком ясно являли полное отсутствие какого-либо раннего авторитета для доктрины искупления. «Наставления почти не расходятся с «Евангелиями»; но совершенно расходятся с догматами церкви. Петр ничего не знал об искуплении, и его почтение к мифическому отцу Адама никогда бы не позволило ему допустить, что этот патриарх согрешил и был проклят. По-видимому, также александрийские теологические школы не знали этой доктрины, не знал и Тертуллиан; также ее не обсуждает ни один из наиболее ранних отцов церкви. Филон рассматривает только историю Грехопадения, как символическую; Ориген смотрел на нее точно так же, как Павел как на аллегорию [48, с. 224].

Хотят они того или нет христианам приходится верить в повествование об искушении Евы змием. Кроме того, Августин оптимально высказался по этому предмету:


«Бог по Своей вольной воле», – говорит он, – «заранее отобрал определенных людей, независимо от предвиденной веры или добрых деяний, и непоправимо предопределил одарить их вечным счастьем, тогда как других Он таким же образом обрек на вечное осуждение!!» (De dono perseverantioe).[16]


Такие же отвратительные воззрения на пристрастность и кровожадность Бога обнародовал Кальвин.


«Человеческое племя, испорченное в корне грехопадением Адама, несет на себе вину и слабость первородного греха; искупление его может быть достигнуто только через воплощение и искупительную жертву; в этом искуплении только милость, оказываемая избранникам, может сделать душу участницей; и такая милость, раз она дана, никогда не теряется; это избрание может исходить только от Бога, и оно включает только часть человеческого племени: остальные же предоставляются погибели; избранничество и погибель (horribile decretum) оба предопределены в божественном плане: этот план-закон, и этот закон вечен и неизменим... оправдание достижимо только верою, и вера есть дар Божий».


О, божественная справедливость, как кощунственно обращались с твоим именем! К несчастью для подобных спекуляций, веру в умилостивляющее действие крови можно проследить до самых древних обрядов. Едва ли найдется народ, который не знал бы этого. Все народы приносили животные и даже человеческие жертвы богам в надежде предотвратить этим общественное бедствие, путем умиротворения гнева какого-то мстительного божества. Имеются примеры греческих и римских генералов, приносивших свои жизни просто ради успеха своих армий. Цезарь на это жалуется и называет это галльским суеверием.


«Они предают себя смерти... веря, что если жизнь не будет отдана за жизнь, то бессмертные боги не могут быть ублажены», – пишет он.
«Если какое-либо зло готово обрушиться или на тех, кто теперь приносят эту жертву, или на Египет, – пусть будет оно отвращено на эту голову», – возглашали египетские жрецы, принося в жертву одного из своих священных животных.


Проклятия произносились над головою искупительной жертвы, на рога которой был намотан кусок библоса [333, с. 380]. Животное обычно уводили в пустынную область, посвященную Тифону, в те первобытные века, когда египтяне еще держали это роковое божество в некотором почете. Именно этот обычай дал происхождение «козлу отпущения» евреев, которые, когда рыжий бог-осел был отвергнут египтянами, начали приносить в жертву другому богу «красного теленка».


«Пусть все грехи, которые были совершены в этом мире, падут на меня, чтобы мир мог быть освобожден», – воскликнул Гаутама, индусский Спаситель, за века до нашей эры.


Никто не будет в нашем нынешнем веке утверждать, что именно египтяне что-либо заимствовали у израильтян, в чем они теперь обвиняют индусов. Бунзен, Лепсий, Шампольон уже давно установили первенство Египта перед израильтянами относительно древности, так же как и всех религиозных обрядов, которые мы теперь опознаем у «избранного народа». Даже Новый Завет кишит цитатами и повторениями из «Книги Мертвых», и Иисус, – если все, приписываемое ему его четырьмя биографами, верно, – должен был быть знаком с египетскими Погребальными Гимнами.[17] В «Евангелии от Матфея» мы находим целые фразы из древнего и священного «Ритуала», который предшествовал нашей эре более чем на 4000 лет. Мы опять будем сравнивать.[18]

Находящаяся под судом «душа» приводится перед Озирисом, «Господом Истины», который сидит украшенный египетским крестом, эмблемой вечной жизни, и держит в своей правой руке ваннус или бич правосудия.[19] В «Зале Двух Истин» дух предпринимает горячее обращение и перечисляет свои добрые деяния, которые подтверждаются ответами сорока двух судебных заседателей – его воплощенных деяний и обвинителей. В случае оправдания, к нему обращаются как к Озирису, присваивая ему имя божества, откуда произошла его божественная сущность; при этом произносятся следующие, полные величия и справедливости слова!


«Отпустите Озириса; вы видите – в нем нет вины... Он жил по истине, он вскормлен истиной... Бог принял его, как он хотел этого. Он дал пищу моим голодным, питье моим жаждущим, и одежду моим нагим... Священную пищу богов он сделал пищей духов».


В притче о «Царствии Небесном» [Матфей, XXV] Сын Человеческий (Озириса также называют Сыном) восседает на троне своей славы, держа суд над народами, и говорит праведным:


«Идите вы, благословенные моего Отца (Бога) и унаследуйте царство... Ибо, я был голоден, вы дали мне пищу; я жаждал – вы напоили меня... нагим и вы одели меня».[20]


В завершение этого сходства [Матфей, III, 12]: в уста Иоанна вложены слова, описывающие Христа как Озириса, и «веер (веятель, или ваннус) находится в его руке», которым он «очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу».

То же самое в отношении буддийских легенд. В [Матфей, IV, 19] Иисус говорит такие слова: «Идите за Мною, и я сделаю вас ловцами человеков»; сказано это в ходе беседы между ним и Симоном Петром, и Андреем, его братом.

В «Der Weise und der Thor» Шмидта [647], труде полном эпизодов из жизни Будды и его учеников, которые все взяты из оригинальных текстов, сказано об одном новообращенном в веру Будды, что «он был пойман на крючок учения, в точности как рыба, пойманная на приманку, и удочка тщательно вытаскивалась из воды». В храмах Сиама изображение ожидаемого Будды, Мессии Майтрейи, представлено с рыбацкой сетью в руках, тогда как в Тибете он держит какую-то ловушку. В объяснении к этому сказано:


«Он (Будда) разбрасывает по океану рождений и увяданий цветок лотоса превосходного закона в качестве приманки; петлею приверженности, никогда не выбрасываемой понапрасну он вытаскивает живые существа, как рыбы, и переносит их на ту сторону реки, где истинное понимание» [648, с. 213].


Если бы эрудированный архиепископ Кейв, Грабе и д-р Паркер, которые так горячо боролись в свое время за включение «Посланий Иисуса Христа и Абгара, царя Едесса» в канон Священного Писания, жили бы в наши дни Макса Мюллера и санскритологии, – мы сомневаемся, что они действовали бы так, как в свое время. Первое упоминание этих Посланий связано со знаменитым Евсевием. Этот набожный епископ, кажется, нашел свое призвание в том, чтобы снабдить христианство наиболее неожиданными доказательствами для подтверждения самых диких его фантазий. Должны ли мы в число многих свершений епископа Кесареи включить и знание им сингалезского, пехлевийского, тибетского и других языков – этого мы не знаем; но он, несомненно, переписал письма Иисуса и Абгара, а также повествование о чудотворном портрете Христа, получившемся на куске материи простым вытиранием его лица, – из буддийского Канона. Для верности, епископ объявил, что он сам нашел это послание, написанное на сирийском языке, сохранившееся среди архивных материалов в городе Едессе, где царствовал Абгар,[21] Мы напоминаем слова Бабриаса:


«Миф, о сын царя Александра, есть древнее человеческое изображение сирийцев, которые жили в старину при Нине и Бэле».


Едесса была одним из древних «святых городов». Арабы почитают его доныне; и там говорят на чистейшем арабском языке. Они по-прежнему называют город его древним именем Орфа; он когда-то был городом Арфа-Касда (Арфаксад), местонахождением Училища халдеев и магов; чей миссионер, по имени Орфей, принес оттуда вакхические мистерии во Фракию. Вполне естественно, что Евсевий нашел там повествование, которое он переделал в повествование об Абгаре и священном портрете на куске материи, точно так же, как царь Бибсбисара[22] получил такое изображение благословенного Татхагаты (Будды).[23] Когда царь принес материю, Бхагават отбросил на нее свою тень [397, с. 341]. Эта «чудесная материя» с тенью на ней все еще сохраняется, говорят буддисты; «только сама тень на ней видима редко».

Подобным же образом гностический автор «Евангелия от Иоанна» перенял и передал легенду об Ананде, который попросил напиться у женщины Матангха – прототипа женщины, которую Иисус встретил у колодца* – и которая напомнила ему, что она принадлежит к низкой касте и не может иметь какого-либо касательства к святому монаху.


[*Прим. Моисей был наиболее выдающимся применителем герметической науки. Помня, что Моисею (Асарсифу) приходится бежать в страну Мадиамскую, и что он «сел у колодезя» [Исход, II)] мы находим следующее:

«Колодец играл выдающуюся роль в мистериях вакхических празднеств. В жреческом языке всех стран он имел одно и то же значение. Колодец – это «родник спасения», упоминаемый в «Исайе» [XII, 3]. В своем духовном значении вода есть мужское начало. В своем физическом значении в аллегории сотворения, вода есть хаос, и хаос есть женское начало, оплодотворенное Духом Божиим – мужским началом. В «Каббале» Захар означает «мужской», и Иордан называли Захар («Всемирная история», т. II, с. 429). Любопытно, что отца Св. Иоанна Крестителя, пророка Иордана – Захара – звали Захар-иас. Одно из имен Вакха было Загрей. Церемония выливания воды на алтарь была священным актом в обрядах Озириса, так же как и в Моисеевых установлениях. В «Мишне» сказано: «Ты должен обитать в Сукка и выливать воду семь и сосуды шесть дней» («Мишна Сукках», с. 1). «Бери девственную землю... и обрабатывай прах живой ВОДОЙ», предписывает «Зогар» (Введение в «Зогар»; [419, II, с. 220, 221]). Только «земля и вода, согласно Моисею, могут породить живую душу», цитирует Корнелий Агриппа. Считалось, что вода Вакха наделяет посвящаемого Святой Пневмой; и у христиан она смывает все грехи при крещении силою Святого Духа. В каббалистическом значении «колодец» есть таинственный символ тайной доктрины. «Кто жаждет, иди ко мне и пей», говорит Иисус [Иоанн, VII].

Поэтому Моисей, адепт, вполне естественно изображен сидящим у колодца. К нему приближаются семеро дочерей кенитского жреца мадиамского, пришедших, чтобы наполнить водою корыта для напоения отцовского стада. Здесь мы опять встречаем семь – мистическое число. В нынешней библейской аллегории эти семеро дочерей представляют собою семь оккультных сил. «Пришли пастухи и прогоняли их (семь дочерей), но Моисей встал и помог им, и напоил их стадо». По объяснению некоторых каббалистов, семеро пастухов суть семь «ко злу склоненных Звездных» назареев, ибо в древних самаритянских текстах число этих Пастухов также указано как семь (см. каббалистические книги).

Затем Моисей, который победил семь злых Сил и завоевал дружбу семи оккультных и благотворных Сил, живет у Руэля, жреца Мадиамского, который приглашает «египтянина» есть хлеб, т. е. разделить с ним его мудрость. В Библии старейшины мадиамские представлены как великие предсказатели и гадатели. Наконец, Руэль или Иофор, посвятитель и наставник Моисея, выдает за него замуж свою дочь. Эта дочь есть Зиппора, т. е. эзотерическая мудрость, сияющий свет познания, ибо Сипра значит «сияющий» или «блистательный», от слова «Сапар», светить. Сиппара в Халдее был городом «Солнца». Таким образом, Моисей получил посвящение от мадиамитянина или, вернее, кенита, и отсюда произошла библейская аллегория.]


«Я не спрашиваю тебя, моя сестра», – отвечает Ананда женщине, – «ни о твоей касте, ни о твоей семье; я прошу только воды; если ты можешь мне ее дать». Женщина Матангха, очарованная и тронутая до слез, раскаивается, вступает в монашеский орден Гаутамы, и становится святой, будучи избавлена с помощью Шакьямуни от нечистой жизни. Многие из ее последующих деяний были использованы христианскими фальсификаторами, чтобы приписать их Марии Магдалине и другим женщинам-святым и мученицам.


«И кто напоит одного малых сих чашею холодной воды, единственно во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей», – говорится в Евангелии [Матфей, X, 42]. «Кто с чистым верующим сердцем предложит хотя бы пригоршню воды, или преподнесет столько же духовному собранию, или напоит бедного и нуждающегося, или дикого зверя в поле, – такое похвальное деяние не будет исчерпано во многих веках», – говорится в буддийском «Каноне».[24]


В час рождения Гаутамы Будды свершилось 32000 чудес. Облака недвижно замерли на небе; вода в реках перестала течь; цветы прекратили раскрытие бутонов; птицы замолчали полные изумления; вся природа приостановила свой ход и была полна ожидания. «Сверхъестественный свет разлился над всем миром; животные прервали еду; слепые видели; хромые и немые исцелялись», и т. д.[25]

Теперь мы приводим цитату из «Протоевангелия»:


«В час Рождения Иисуса, когда Иосиф взглянул на небо, «Я видел», – говорит он, – «облака изумленные и птиц небесных остановившихся во время полета... Я увидел разбегающихся овец... и все же они замерли, я посмотрел на реку и увидел, что ягнята нагнули головы к воде, и рты их уже касались воды, но они не пили.
Затем светлое облако осенило пещеру. Но вдруг облако превратилось в великий свет в пещере, так что глаза не могли вынести его... Рука Саломеи, которая была засохшая, сразу исцелилась... Слепые видели, и хромые и немые исцелялись».[26]


Будучи отправлен в школу, молодой Гаутама, хотя и никогда не учился, опередил всех своих соперников; не только по письму, но и по арифметике, математике, метафизике, борьбе, стрельбе из лука, астрономии, геометрии, и наконец, одержал верх над своими профессорами, дав определения шестидесяти четырем видам письмен, которые самим учителям не были известны.[27]

А вот то, что было сказано в «Евангелии о Детстве»:


«И когда ему (Иисусу) исполнилось двенадцать лет... один из старших раввинов спросил его: «Читал ли ты книги?» – и один астроном спросил Господа Иисуса, изучал ли он астрономию. И Господь Иисус объяснил ему о сферах... о физике и метафизике. Также такие вещи, какие человеческий разум никогда не раскрывал... Устройство тела, как душа управляет телом... и т. д. При этом учитель был настолько удивлен, что сказал: «Я думаю, что этот мальчик родился раньше Ноя... он более учен, чем какой-либо учитель».[28]


Заповеди Иллела, который умер за сорок лет до Р. X., кажутся скорее цитатами, нежели оригинальными изречениями в Нагорной Проповеди. Иисус не учил мир ничему такому, что уже не было бы преподано с такой же серьезностью другими учителями до него. Он начинает свою проповедь с определенных чисто буддийских заповедей, которые нашли себе признание среди ессеев и, вообще, применялись в жизни орфиками и неоплатониками. Существовали проэллины, которые, подобно Аполлонию, посвятили свои жизни нравственной и физической чистоте и практиковали аскетизм. Он старается вселить в сердца своих слушателей презрение к мирскому богатству, факироподобную незаботливость о завтрашнем дне; любовь к человечеству, бедности и чистоте. Он благословляет нищих духом, кротких, голодных и жаждущих справедливости, милосердных и миротворцев и, подобно Будде, оставляет мало шансов гордым кастам войти в Царство Небесное. Каждое слово его проповеди есть эхо существеннейших принципов монашеского буддизма. Десять заповедей Будды, как они изложены в приложении к «Пратимокша Сутре» (пали-бирманский текст), полностью разработаны в «Матфее». Если мы хотим познакомиться с историческим Иисусом, то нам нужно целиком оставить в стороне мифического Христа и узнавать все, что можно об этом человеке из первого Евангелия. Его доктрины, религиозные воззрения и величайшие устремления будут найдены сосредоточенными в его проповеди.

Это есть главная причина неудачи миссионеров при попытках обратить брахмистов и буддистов. Они видят, что та малость действительно хорошего, что им предлагают в новой религии, выставляется напоказ только в теории, тогда как их собственная вера требует, чтобы такие тождественные правила применялись на практике. Уже не говоря о невозможности для христианских миссионеров ясно понять дух религии, целиком обоснованной на том учении об эманировании, которое так враждебно их собственному богословию, – умственные способности некоторых простых буддийских проповедников настолько высоки, что они затыкают рты и ставят в большие трудности ученых, вроде Гуцлава [649, с. 29, 34, 35 и 38]. Джадсон, прославленный баптистский миссионер в Бирме, признает в своем «Journal», затруднения, в которые они часто загоняют его. Говоря о неком Уяне, он замечает, что его сильный ум был способен справиться с наиболее трудными вопросами.


«Его слова», – говорит он, – «гладки, как масло, сладки, как мед, и остры, как бритва; образ его рассуждений мягкий, вкрадчивый и проницательный; и так искусно он играет свою роль, что я, с силой истины на моей стороне, едва мог с ним справиться».


Хотя кажется, что в более поздний период своей миссии Джадсон обнаружил, что он совсем неправильно понял их учение.


«Я начинаю понимать», – говорит он, – «что тот полуатеизм, о котором я иногда упоминал, есть ничто другое как очищенный буддизм, имеющий свое основание в буддийских священных писаниях».


Таким образом, он открыл, наконец, что в то время как буддизм есть «общий термин для обозначения наиболее возвышенного совершенствования, фактически применяемый ко многочисленным индивидуальностям, притом любой Будда превыше целого сонма подчиненных божеств», – в этой системе таятся также «проблески своего рода Anima Mundi, предшествующих Будде и даже превосходящей его».[29]

Вот это, воистину, счастливое открытие!

Даже столь оклеветанные китайцы верят в Единого, Высочайшего Бога, «Верховного Правителя Небес». Имя Ю-хуан-шан-ди написано только на золотой табличке перед алтарем неба в великом храме в Пекине Д'Иантан.


«Это поклонение», – говорит полковник Гул, – «упоминается мусульманским повествователем посольства Шаха Руха (1421 г. н. э.): «в каждом году имеется несколько дней, когда император не ест животной пищи... Он проводит свое время в помещении, в котором нет ни одного идола, и говорит, что он поклоняется Богу Неба».[30]


Говоря о Шахрастани, великом аравийском ученом, Хвольсон говорит, что для него сабеизм не был астролатрией, как склонны думать многие. Он считал, что


«Бог слишком возвышен и слишком велик, чтобы Самому заниматься непосредственным управлением этого мира; и что поэтому Он передал управление им богам, оставив для Себя лишь наиболее важные дела; далее, что человек слишком слаб, чтобы мочь обратиться непосредственно к Всевышнему; что поэтому он должен направлять свои молитвы и жертвы богам-посредникам, которым Всевышний доверил управление миром».


Хвольсон доказывает, что идея эта так же стара, как мир, и что «в языческом мире этот взгляд повсеместно разделялся образованными людьми» [651, т. I, с. 725].

Отец Бари, португальский Миссионер, посланный обращать «бедных язычников» Кохинхина, еще в шестнадцатом веке,


«в своем повествовании отчаянно восклицает, что нет таких облачений, служб или церемоний в церкви Рима, которым Дьявол здесь не создал бы каких-либо копий. Даже тогда, когда отец Бари начал яростно выступать против идолов, ему ответили, что это суть образы великих умерших людей, которым они поклоняются в точности по такому же принципу и в такой же форме, как католики – образам апостолов и мучеников» [652].


Кроме того, эти идолы имеют значение только в глазах невежественных масс. Философия буддизма игнорирует образы и фетиши. Его величайшая жизненность заключается в его психологических концепциях о внутреннем «я» человека. Путь к высшему состоянию блаженства, называемый стезей нирваны, извивается незримыми тропами по духовной, а не по физической жизни человека, пока он на этой земле. Священная буддийская литература указывает путь, побуждая человека практически следовать примеру Гаутамы. Поэтому буддийские писания делают особый упор на духовные привилегии человека, советуя ему развивать свои силы для совершения мейпо (феноменов) в течение жизни, и для достижения нирваны в жизни загробной.

Но обращаясь опять от исторических повествований к мифическим, выдуманным одинаково о Кришне, Будде и Христе, мы находим следующее: Создавая модель для христианского аватара и архангела Гавриила, светоносный Сан-тушита (Бодхисат) явился перед Маха-майей «подобно облаку в лунном свете, идущему с севера, держащему в своей руке белый лотос». Он объявил ей, что она родит сына, и, обойдя трижды вокруг ложа царицы... ушел из дэва-лока и был зачат в мире людей [276, с. 142]. Сходство будет найдено еще более совершенным после изучения иллюстраций в средневековых псалтырях[31] и панельной живописи шестнадцатого века (в церкви Jouy например, где Св. Дева изображена коленопреклоненной, с руками, протянутыми вверх к Святому Духу, и нерожденное дитя чудом видно через ее тело), и затем после обнаружения того же предмета, разработанного подобным же образом в скульптурах некоторых монастырей в Тибете. В пали-буддийских летописях и в других религиозных записях сказано, что Маха-дэви и все ее прислужницы постоянно радовались зрелищу младенца Бодхисаттвы, спокойно развивающегося в чреве своей матери, и уже излучающего из места своего созревания на человечество «блистательный лунный свет своего будущего благожелательства».[32]

Ананда, двоюродный брат и будущий ученик Шакьямуни, изображается родившимся в то же время. По-видимому он послужил оригиналом для старинных легенд о Иоанне Крестителе. Например, палийское повествование сообщает, что Маха-майя, будучи беременной мудрецом, посетила его мать, как Мария посетила мать Иоанна Крестителя. Как только она вошла в комнату, нерожденный еще Ананда приветствовал нерожденного еще Будду-Сиддхартху, который также ответил на приветствие; и подобным же образом младенец, ставший впоследствии Иоанном Крестителем, подскочил в чреве Елизаветы, когда вошла Мария [Лука, I, 39-45]. Даже более того, ибо Дидро описывает сцену этого приветствования, как она изображена на ставнях в Лионе, между Елизаветой и Марией, в которой два неродившихся младенца, оба изображены вне своих матерей, также приветствуют друг друга [656].

Если мы теперь обратимся к Кришне и внимательно сравним относящиеся к нему пророчества, как они были собраны в рамачарианских традициях «Атхарваведы», «Веданги» и «Веданты»,[33] с параграфами из Библии и апокрифических Евангелий, на которые ссылаются как на предзнаменования о грядущем Христе, – то мы обнаружим очень любопытные факты. Следующие являются примерами:


ИЗ ИНДУССКИХ КНИГ ИЗ ХРИСТИАНСКИХ КНИГ
1. «Он (Спаситель) придет, увенчанный светом, чистым флюидом, исходящим из его великой души... рассеивающим темноту» («Атхарваведа»). 1. «Галилея языческая, народ, сидящий во тьме, увидел свет великий», ([Матфей, IV], переписано из [Исаия, IX, 1, 2]).
2. «В начальной части калиюги Дева родит сына» («Веданта»). 2. «се, Дева во чреве приимет и родит сына», ([Исаия, VII], пересказано в [Матфей», I, 23]).
3. «Придет Спаситель и проклятые ракхасы побегут искать убежища в глубочайшем аду» («Атхарваведа»). 3. «Воззри, вот Иисус из Назарета в своем сиянии божественной славы, обративший в бегство все страшные силы тьмы» («Никодим»).
4. «Он придет, и жизнь бросит вызов смерти... и он снова оживит кровь всех существ, возродит все тела и очистит все души». 4. «И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек» [Иоанн, X, 28].
5. «Он придет, и все ожившие существа, все цветы, растения, мужчины, женщины, младенцы, рабы... все вместе воспоют песню радости, ибо он есть Господь всех тварей... он бесконечен, ибо он есть сила, ибо он есть мудрость, ибо он есть красота, ибо он есть все и во всем». 5. «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий... О, как велика благость его и красота его! Хлеб одушевит язык у юношей и вино – у отроковиц» [Захария, IX].
6. «Он придет слаще меда и амброзии, чище ягненка без пятен» (там же). 6. «Вот Агнец Божий» [Иоанн, I, 36]. «Веден он был на заклание, как агнец» [Исаия, LIII, 7].
7. «Счастливо благословенное чрево, которое понесет его» (там же). 7. «Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего» [Лука, I, 42]; «Блаженно чрево, носившее Тебя» [XI, 27].
8. «И Бог проявит Свою славу, и сила Его прогремит, и примирится Он со Своими тварями» (там же). 8. «Бог проявит Свою славу» [1 Посл. Иоанна]. «Бог был в Христе, примиряя мир с собою» [2 Коринф., V].
9. «Именно, в лоне женщины луч божественного сияния примет человеческую форму, и она родит, будучи девой, ибо никакое нечистое соприкосновение не должно ее осквернять» («Веданга»). 9. «Являя несравнимый пример, без загрязнения или осквернения, дева понесет сына и родит Господа» («Евангелие Марии», III).


Будь в том преувеличение или нет, приписывая «Атхарваведе» и другим книгам такую великую древность, но остается фактом, что эти пророчества и их исполнение предшествовали христианству, и Кришна предшествовал Христу. Это все, что мы хотели установить.

Труд д-ра Ланди «Монументальное христианство» приводит читателя в потрясающее изумление. Трудно сказать, чего тут больше, восхищения ли перед эрудицией автора, или удивления перед его ясной и беспримерной софистикой. Он собрал огромное количество фактов, доказывающих, что религии, намного более древние, чем христианство, – религии Кришны, Будды и Озириса предвосхитили даже его мельчайшие символы. Его материалы взяты не с поддельных папирусов, не с переделанных евангелий, но со скульптур на стенах древних храмов, с памятников, надписей и других архаических остатков, только искалеченных молотами иконоборцев, пушками фанатиков и воздействием времени. Он показывает нам Кришну и Аполлона как добрых пастырей; Кришну – держащим крестообразный чанк и чакру, и Кришну – «распятым в пространстве», как он его назвал («Монументальное христианство», рис. 72). Об этой фигуре – заимствованной д-ром Ланди из «Индусского пантеона» Мура – истинно можно сказать, что она рассчитана на то, чтобы заставить христианина окаменеть от удивления, ибо это есть распятый Христос римского искусства, до последней степени сходства. Нет ни одной характерной черты, которой не хватало бы; и автор сам о ней говорит:


«Я полагаю, что это изображение предшествует христианству... Оно напоминает христианское распятие во многих отношениях... Рисунок, поза, знаки гвоздей на руках и ногах указывают на христианское происхождение, в то время как парфянская семиконечная диадема, отсутствие дерева и обычной надписи, а также лучей славы над головой, как бы указывают на другое, нехристианское происхождение. Быть может это человек-жертва, или жрец и жертва, оба в одном, индусской мифологии, который принес себя в жертву до того, как появились миры? Быть может это платоновский Второй Бог, который запечатлелся на вселенной в форме креста? Или это его богочеловек, который подвергнется бичеванию, мукам, оковам; которому выжгут глаза и наконец... распнут?» («Государство», кн. II, с. 52).


Это все то и гораздо больше; архаическая религиозная философия была всемирной.

Д-р Ланди возражает Муру и утверждает, что эта фигура есть фигура Виттобы, одного из аватаров Вишну, следовательно, Кришны, предшествовавшего христианству, от какого факта нелегко отделаться. И все же, хотя он находит это пророческим в отношении христианства, он считает, что она не имеет никакой связи с Христом! Единственным его доводом является то, что


«в христианском распятии лучи славы всегда исходят из священной головы; здесь же они идут свыше и со стороны... Поэтому пандитский Виттоба, данный Муру, очевидно, должен быть распятым Кришной, пастушьим богом Матхуры... Спасителем – Господом Завета, так же как и Господом Неба и земли – чистым и нечистым, светлым и темным, добрым и злым, миролюбивым и воинственным, любезным и гневным, нежным и бурным, прощающим и мстительным, Богом и странной смесью с человеком, но не Христом евангелий».


Теперь, все эти качества должны принадлежать Иисусу так же, как и Кришне. Тот самый факт, что со стороны матери Иисус был человеком – даже если бы он был Богом – подразумевает то же самое. Его поведение по отношению к смоковнице и его внутренние противоречия в «Матфее», где в одно время он обещает мир на земле, а в другое время – меч и т. д., являются доказательствами в этом направлении. Несомненно, эта гравюра никогда не предназначалась для изображения Иисуса из Назарета. Это был Виттоба, как было сказано Муру, и, как кроме того гласят индусские священные писания – Брахма, жертвоприноситель, «который в одно и то же время является и жертвователем и жертвой»: это есть «Брахма, жертва в своем Сыне Кришне, который пришел, чтобы умереть на земле для нашего спасения, который Сам совершает торжественное жертвоприношение (Сарвамеды)». И все же, это есть человек Иисус, также как и человек Кришна, ибо оба они были соединены со своим Хрестосом.

Таким образом нам приходится или признать периодические «воплощения», или предоставить христианству быть величайшим обманом и плагиатом в веках!

Что касается еврейских Писаний, то только такие люди, как иезуит де Карьер, покладистый представитель большинства католического духовенства, могут все еще приказывать своим последователям признавать только ту хронологию, которая дана Святым Духом. Именно из авторитетного утверждения последнего мы узнаем, что Иаков отправился, вместе с семьей в семьдесят человек, на поселение в Египет в 2298 году со сотворения мира и что в 2513 году – всего спустя 215 лет – эти семьдесят человек настолько размножились, что ушли из Египта, имея силу в 600.000 воинов, «не считая женщин и детей», что, согласно научной статистике, должно составить общее народонаселение между двумя и тремя миллионами!! Естественная история не знает примеров такой плодовитости, за исключением только у селедок. После этого пусть христианские миссионеры хохочут, если они могут, над индусской хронологией и вычислениями.


«Счастливы те люди, хотя не стоит завидовать им», – восклицает Бунзен, – «которые не имеют ни малейших сомнении, приписывая Моисею выход с более чем двухмиллионным народом вслед за народным заговором и восстанием, в солнечные дни восемнадцатой династии; которые приписывают израильтянам завоевание Ханаана под водительством Иисуса Навина в течение и до наиболее грозных нашествий победоносных фараонов на ту же страну. Египетские и ассирийские летописи в сочетании с исторической критикой Библии доказывают, что исход мог иметь место только при царствовании Менефата, так что Иисус Навин не мог перейти Иордан раньше Пасхи 1280 г.. так как последний поход Рамзеса III на Палестину был в 1281 году» [74, т. V, с. 93].


Но мы должны возобновить нить нашего повествования с Будды. Ни он, ни Иисус не записали ни одного слова из своих учений. Нам приходится брать учения этих учителей по свидетельству их учеников и поэтому будет только справедливо, чтобы нам разрешили судить оба учения по их внутренней ценности. На которой стороне логическое превосходство, это можно увидеть по результатам частых схваток между христианскими миссионерами и буддийскими теологами (pungui). Последние обычно, если не неизменно, берут верх над своими соперниками. С другой стороны, «лама Иеговы» только в редких случаях не теряет самообладание, к великому восторгу ламы Будды, и на практике демонстрирует свою религию терпения, милосердия и благодетельности, оскорбляя своего противника наиболее неканонической бранью. Этому мы были свидетелями неоднократно.

Несмотря на бросающееся в глаза сходство непосредственных учений Гаутамы и Иисуса, мы все же находим, что их соответственные последователи придерживаются двух диаметрально противоположных отправных точек. Буддийский теолог, следуя буквально этической доктрине своего Учителя, остается, таким образом, верным наследству Гаутамы; тогда как христианский священник, искажая до неузнаваемости заветы, написанные в четырех Евангелиях, учит не тому, чему учил Иисус, но нелепым, слишком часто пагубным толкованиям подверженных ошибкам людей – включая труды пап, лютеров и кальвинов. Мы приводим два примера, отобранные из обеих религий и сопоставленные. Пусть читатель судит сам:


«Не верь ни во что лишь потому, что об этом идут слухи и многие говорят», – говорит Будда; – «не думай, что это служит доказательством истинности.
Не верь лишь потому, что предъявлено письменное утверждение какого-либо древнего мудреца; не будь уверен, что написанное было пересмотрено этим мудрецом, или что на него можно положиться. Не верь в то, что ты себя представил, полагая что, поскольку идея чрезвычайно необычайна, она, должно быть, послана каким-либо Дэвой или другим удивительным существом.
Не верь в догадки, то есть, предположив что-нибудь наудачу в качестве отправной точки, не делай затем выводы из нее – не вычисляй свои два и три и четыре прежде, чем ты установил свое число один.
Не верь только на основании авторитета твоих учителей и наставников, не верь и не применяй на практике лишь потому, что они верят и применяют на практике.
Я [Будда] говорю вам всем, вы сами должны познать, что это плохо, это наказуемо, что порицается мудрыми; одна только вера в это не принесет пользы никому, но причинит горе; и когда вы познаете это – тогда воздержитесь от этого» [649, с. 43-47].


Просто невозможно не сопоставить эти благожелательные и человечные изречения с громоносными угрозами Католического Вселенского Собора и папы, направленными против применения разума и занятия наукой, когда та расходится с откровением. Ужасное благословение папою мусульманского оружия и проклинание русских и болгарских христиан вызвали возмущение в некоторых из наиболее преданных католических общин. Католические чехи Праги в день недавнего полувекового юбилея Пия IX, а также 6-го июля, день, посвященный памяти Яна Гуса, сожженного мученика, чтобы отметить свое негодование ультрамонтанистской политикой в этом отношении, собрались тысячами на соседней горе Жишко и с большой церемонией и обличениями сожгли портрет папы, его Послание и его последнюю речь, направленную против русского царя, говоря, что они добрые католики, но еще лучше славяне. Очевидно, память Яна Гуса для них более священна, чем ватиканские папы.


«Поклонение словам более пагубно, чем поклонение изображениям», – говорит Роберт Дэйл Оуен. – «Грамматолатрия – худший вид идолопоклонства. Мы достигли эпохи, в которой буквализм разрушает веру... Буква убивает» [657, с. 145].


Нет ни одного догмата в церкви, к которому эти слова могли быть лучше применены, чем к доктрине о претворении.[34]


«Кто ест мою плоть и пьет мою кровь имеет жизнь вечную», – эти слова приписаны Христу. «Какие странные слова!» – повторяют его напуганные слушатели. Ответом был ответ посвященного. «Это ли соблазняет вас? Именно Дух животворит; плоть не пользует ни мало. Слова ремата, или выражения, содержащие сокровенное значение, которые я говорю вам, они суть Дух, и они суть Жизнь».


Во время мистерий вино представляло собою Вакха, а хлеб – Цереру.*


[*Прим. Пейн Найт считает, что Церера не была олицетворением грубой материи, из которой состоит земля, но женского порождающего начала, насыщающего ее, которое, в соединении с активным принципом, считалось причиной организации и оживления ее субстанции... Она упомянута, как жена всемогущего Отца-Эфира или Юпитера [548, XXXVI]. Отсюда и слова Христа: «Именно Дух животворит: плоть не пользует ни мало»; примененные в своем двойственном значении и к духовным и к земным вещам, к духу и материи.

Вакх, как Дионис – индусского происхождения. Цицерон упоминает его, как сына Фионы и Ниса. Διόνυος значит бог Дис с горы Нис в Индии. Вакх, увенчанный плющом, или «киссос», есть Кришна, одно из имен которого было «Киссен». Дионис, главным образом, является тем божеством, на котором сосредоточены все надежды о будущей жизни; короче говоря, он был тем богом, который, как ожидали, освободит человеческие души от плена плоти. Про Орфея, поэта-аргонавта, тоже сказано, что он пришел на землю; чтобы очистить религии от их грубого и земного антропоморфизма; он упразднил человеческие жертвоприношения и установил мистическую теологию, обоснованную на чистой духовности. Цицерон называет Орфея сыном Вакха. Странно, что оба они оказываются происшедшими из Индии. По крайней мере, как Дионис Загрей, Вакх, несомненно, индусского происхождения. Некоторые писатели, проводя любопытную аналогию между именем Орфей и древнегреческим термином όρφος, темный или рыжевато-коричневый, связывают этот термин с его смуглым индусским цветом кожи. См. Восс, Хейне и Шнейдер об аргонавтах.]


Иерофант-посвятитель преподносил символически перед окончательным откровением вино и хлеб кандидату, который должен был есть и пить их в знак того, что дух должен оживить материю, т. е. божественная мудрость должна войти в его тело при помощи того, что ему будет открываться. Иисус, в своей восточной фразеологии, постоянно приравнивал себя истинному вину [Иоанн, XV, 1]. Кроме того, иерофант, раскрыватель Петромы, назывался «Отцом». Когда Иисус сказал: «Пейте... это моя кровь», то что бы еще не подразумевалось, это было просто метафорическим уподоблением себя виноградной лозе, приносящей виноград, чей сок является ее кровью – вином. Это был намек на то, что как он сам был посвящен «Отцом», так и желал посвятить других. Его «Отец» был виноградарь, он сам был виноградной лозой, а его ученики – ветвями. Его последователи, не будучи знакомыми с терминологией мистерий, удивлялись; они это даже приняли как оскорбление, что совсем неудивительно, принимая во внимание заветы Моисея, касающиеся крови.

В четырех Евангелиях вполне достаточно материала, чтобы показать, в чем заключалась сокровенная и наиболее пламенная надежда Иисуса – надежда, с которою он начал учить и с которою он умер. В своей огромной и самоотверженной любви к человечеству, он считает несправедливым лишение масс результатов знания, приобретенного немногими. Этот результат он и проповедует – единство духовного Бога, чей храм находится внутри каждого из нас, и в ком мы живем, как Он живет в нас – в духе. Это знание находилось в руках еврейских адептов школы Хиллела и каббалистов. Но «книжники» или законники, постепенно впавшие в догматизм мертвой буквы, уже давно отделились от танаимов, истинных духовных учителей; и практикующие каббалисты более или менее преследовались Синагогой. Вот почему мы находим Иисуса восклицающим:


«Горе вам, законникам, что вы взяли ключ разумения [гнозиса]: сами не вошли, и входящим воспрепятствовали» [Лука, XI, 52].


Значение здесь ясно. Они забрали ключи, и даже сами не смогли ими воспользоваться, так как Мазора (традиция) стала для них самих запечатанной книгой, как и для других.

Кажется, что ни Ренан, ни Штраус, ни более современный виконт Эмберли не имели даже отдаленнейшего подозрения о действительном значении многих притч Иисуса, или даже о характере великого Галилейского философа. Как мы уже видели, Ренан представляет его нам, как раввина на галльский лад, «le plus charmant de tous», но все же раввина; и, кроме того, такого, который даже не вышел из школы Хиллела или из какой-либо другой школы, хотя неоднократно называет его «очаровательным доктором» [530, с. 219]. Он обрисовывает его, как сентиментального молодого энтузиаста, происшедшего из плебейских классов Галилеи, который представляет себе идеальных царей своих притч, как существ, облаченных в пурпур и драгоценности, о которых можно почитать в детских сказках [530, с. 221].

С другой стороны, Иисус лорда Эмберли является «иконоборцем идеалистом», намного ниже по тонкости и логике своих критиков. Ренан смотрит на Иисуса с односторонностью семитоманиака; виконт Эмберли смотрит на него сверху, с точки зрения английского лорда. Кстати, в отношении притчи о свадебном пире, которую он считает воплощением «любопытной теории общественных отношений», виконт говорит:


«Никто не может возразить, если отдельные милосердные лица приглашают на приемы в своих домах бедных или немощных людей, не имеющих общественного положения... Но мы не можем допустить, чтобы такого рода деятельность вменялась в обязанность... очень желательно, чтобы мы совершали как раз то, что Христос запретил бы нам делать, а именно – приглашали бы наших соседей и в свою очередь получали бы приглашения от них, смотря по обстоятельствам... Страх перед тем, что нам могут отплатить тем же за обеды, даваемые нами, несомненно несостоятелен... В сущности, Иисус совершенно упускает из виду более интеллектуальную часть общества» [655, т. I, с. 467].


Все это бесспорно показывает, что «Сын Божий» не был знатоком общественного этикета и не годился «для общества»; но это также является прекрасным примером господствующего неправильного понимания даже самых его многозначительных притч.

Теория Анкетиля ди Перона, что «Бхагавадгита» является самостоятельным произведением, поскольку ее нет в некоторых рукописях «Махабхараты», может настолько же послужить основанием претензии на еще большую древность, насколько наоборот. Это произведение чисто метафизическое и этическое; и в некотором смысле оно даже является анти-ведийским, по крайней мере настолько, что оно противоречит многим позднейшим толкованиям Вед брахманами. Как же тогда случилось, что вместо уничтожения этого произведения или, по меньшей мере, объявления его неканоническим – прием, к которому христианская церковь не преминула бы прибегнуть, – брахманы оказывают ему величайшее почитание? Будучи совершенно унитаристским по своим целям, оно противоречит популярному идолопоклонству. Все же, единственной предосторожностью, примененной брахманами для того, чтобы доктрины этого произведения не стали слишком широко известными, является то, что они сохраняют его в большей тайне, чем какую-либо другую религиозную книгу, от любой касты, за исключением жреческой, и налагают даже на эту касту, во многих случаях, определенные ограничения. Величайшие тайны брахманистской религии заключены в этой величественной поэме; и даже буддисты признают ее, объясняя по-своему некоторые догматические трудности.


«Будь бескорыстен, обуздай свои чувства и страсти, которые омрачают рассудок и ведут к заблуждению», – говорит Кришна своему ученику Арджуне, провозглашая таким образом чисто буддийский принцип. – «Низкие люди следуют примерам, великие люди дают их... Душе следует освободиться от оков действия, и действовать в абсолютной согласованности со своим божественным источником. Есть только один Бог; все другие дэваты ниже и представляют собою только формы (энергии) Брахмы или меня. Поклонение делами выше, чем поклонение созерцанием».[35]


Это учение совершенно совпадает с учением самого Иисуса [Матфей, VII, 21]. Только одна вера, несопровожденная «делами», приравнивается в «Бхагавадгите» нулю. Что касается «Атхарваведы», то она сохранялась и сохраняется брахманами в такой тайне, что сомнительно, обладают ли востоковеды полным ее экземпляром. Тот, кому приходилось читать, что говорит аббат Дюбуа, может по праву сомневаться в этом факте.


«От последней книги – Атхарвы – осталось очень мало экземпляров», – говорит он, описывая Веды, – «и многие полагают, что их больше нет. Но правда в том, что они, в самом деле, существуют, хотя они охраняют их с гораздо большей предосторожностью, чем другие, по причине боязни, что их заподозрят, что они посвящены в тайны магии и в другие страшные тайны, которым, как полагают, это произведение обучает» [592, т. I, с. 84].


Даже среди величайших эпоптов великих мистерий были такие, которые ничего не знали об их последнем и страшном обряде – добровольном переносе жизни от иерофанта в кандидата. В «Стране теней» [660] это мистическое действо переноса духовной сущности адепта после его телесной смерти в юношу, которого он любит всею своею горячею любовью духовного отца, – превосходно описано. Так же, как в случаях перевоплощений тибетских лам, адепт высшей ступени может жить неограниченно. Его смертная оболочка изнашивается, несмотря на известные алхимические секреты для продления юношеской жизнеспособности далеко за обычные пределы, все же редко удается поддержать жизнь тела более двухсот или двухсот сорока лет. После этого старое одеяние становится изношенным, и духовное Эго, вынужденное покинуть его, избирает для своего обитания новое тело, свежее и полное здоровой жизненной силой. В случае, если читатель склонен к высмеиванию этого утверждения о возможном продлении человеческой жизни, мы можем отослать его к статистическим данным некоторых стран. Автор талантливой статьи в «Вестминстерском обозрении» от октября 1850 года несет ответственность за утверждение, что в Англии имеются подлинные примеры: некоего Томаса Дженкинса, умершего в возрасте 169 лет, и «Старого Парра» – в 152 г., и что в России несколько крестьян «говорят, достигли возраста 242 лет».[36] Имеются также случаи столетних стариков среди перуанских индейцев. Мы знаем, что в последнее время многие талантливые писатели подвергли сомнению подобные претензии на чрезвычайное долголетие, но мы тем не менее подтверждаем нашу веру в правдивость этих сообщений.

Правдивые или ложные, но имеются «суеверия» среди восточных народов, какие никогда даже не снились Эдгару По или Гофману. И эти верования текут в самой крови тех народов, откуда они берут свое начало. Будучи тщательно очищены от преувеличений, они окажутся заключающими в себе всемирную веру в тех беспокойных, скитающихся астральных душ, которых называют упырями и вампирами. Армянский епископ пятого века, по имени Езник, приводит ряд таких повествований в своем рукописном труде (книга I, §§ 20, 30), хранившемся лет 30 тому назад в библиотеке Эчмиадзинского монастыря.[37] Среди других там имеется предание, дошедшее с времен язычества, о том, что каждый раз, когда на поле битвы падает герой, чья жизнь все еще нужна на земле, Аралез, популярный бог древней Армении, обладающий властью возвращать жизнь падшим в бою, облизывает кровоточащие раны жертвы и дышит на них до тех пор, пока они не обретают новую и крепкую жизнь. После этого воин встает, смывает с себя все следы ранений и снова занимает место на поле брани. Но его бессмертный дух улетел, и весь остаток жизни он – покинутый храм.

После того, как адепт был посвящен в последнюю и наиболее торжественную тайну переноса жизни, в страшный седьмой обряд великого священного действа, являющегося актом высшей теургии, – он больше не принадлежит этому миру. После этого его душа свободна, и семь смертных грехов, поджидающих, чтобы пожрать его сердце, когда душа, освобожденная смертью, будет проходить через семь залов и по семи лестницам, – уже не в состоянии повредить ему, живому или мертвому; он уже прошел «дважды семь испытаний» – двенадцать трудов завершающего часа.[38]

Только верховный иерофант знал, как совершить это торжественное действо путем вселения своей собственной жизни и астральной души в адепта, избранного им в качестве наследника, который таким образом становился наделенным двойной жизнью.*


[*Прим. Жестокий обычай приношения человеческих жертв, впоследствии введенный в употребление среди народов, является извращенной копией этой теургической мистерии. Языческие жрецы, не принадлежавшие к классу иерофантов, в течение некоторого времени придерживались этого отвратительного обряда, и он служил для прикрытия истинной цели. Но греческий Геракл изображен как противник человеческих жертвоприношений, казнивший людей и чудовищ, приносивших их. Бунзен доказывает, используя полное отсутствие каких-либо изображений человеческих жертвоприношений на самых старых памятниках, что этот обычай был упразднен в Древнем царстве в конце седьмого века после Менеса; по этой причине за 3000 лет до Р. X. Ифискрат совершенно прекратил человеческие жертвоприношения среди карфагенян. Дифил приказал заменить человеческие жертвы быками. Амосис принудил жрецоз заменить последних восковыми фигурами. С другой стороны, за каждого чужака, принесенного в жертву на алтарь Дианы обитателями Тавридского Херсонеса, инквизиция и христианское духовенство может похвастать дюжиною еретиков, принесенных в жертву на алтарь «Богоматери» к ее «Сына». И подумали ли когда-либо христиане о замене восковыми фигурами или животными живых еретиков, евреев и ведьм? Они сжигали их изображения только в тех случаях, когда благодаря провидческому вмешательству, обреченные жертвы ускользали от их хватки.]


«Истинно, истинно, говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия» [«Иоанн», III, 3].

Иисус говорит Никодиму:


«Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от духа есть дух».


Этот намек, сам по себе такой непонятный, объяснен в «Сатапа-брахмане». Она учит, что человек, стремящийся к духовному совершенству, должен иметь три рождения:

1. физическое от своих смертных родителей;
2. духовное, через религиозную жертву (посвящение);
3. его конечное рождение в мир духа – при смерти.

Хотя может показаться странным, что нам приходится отправиться в древнюю страну Пенджаба и на берега священного Ганга за толкованием слов, произнесенных в Иерусалиме и повторяемых на берегах Иордана, но факт этот очевиден. Второе рождение, или возрождение духа, после естественного рождения того, что рождено от плоти, могло удивить еврейского правителя. Тем не менее, оно преподавалось за 3000 лет до появления великого Галилейского Пророка не только в древней Индии, но всем эпоптам языческого посвящения, которым были раскрыты великие тайны ЖИЗНИ и СМЕРТИ. Этот секрет из секретов, что душа не привязана к плоти, на практике демонстрировался примерами йогов, последователей Капилы. Освободив свои души от пут Пракрити, или Махата (физическое восприятие чувств и ума – в одном значении, творение), они до того развили свою силу души и силу воли, что в самом деле стали свободными, еще на земле, сообщаться с божественными мирами и творить то, что ошибочно названо «чудесами».[39] Люди, чьи астральные души достигли на земле «нехрейяса» или «мукти», являются полубогами; как развоплощенные духи, они достигают мокши или нирваны, и это есть их второе, духовное рождение.

Будда излагает доктрину о новом рождении так же ясно, как это делает Иисус. Желая порвать с древними мистериями, куда невозможно было допускать невежественные массы, индусский реформатор, хотя в общем умалчивающий о не одной только сокровенной догме, ясно излагает свою мысль в нескольких отрывках. Так, например, он говорит:


«Некоторые люди рождаются снова; злодеи идут в Ад; праведные люди идут на Небеса; те кто освободились от всех мирских желаний, вступают в нирвану» («Наставления из Дхаммапады», V, 126).


В другом месте Будда говорит, что


«лучше верить в будущую жизнь, в которой можно испытать счастье или тяготы; ибо сердце уверовавшее в это, прекратит грешить и будет поступать добродетельно; и даже, если бы не было никакого воскресения, такая жизнь создает доброе имя и уважение людей. Но те, кто верят в уничтожение при смерти, совершат любой грех, какой выберут – вследствие своего неверия в будущую жизнь» [649, с. 54].


«Послание евреям» трактует о жертвоприношении крови.


«Где есть завещание», – говорит пишущий, – «там непременно должна быть и смерть завещателя... Без пролития крови нет и отпущения грехов».


Затем опять:


«Так и Христос не Сам Себе присвоил славу быть первосвященником, но Тот, кто сказал ему: Ты сын мой; Я ныне родил Тебя» [Евреям, V, 5].


Отсюда следует очень ясный вывод, что 1) Иисус рассматривался только как первосвященник, подобно Мельхиседеку – другому аватару или воплощению Христа, согласно отцам церкви; 2) что автор считал, что Иисус стал «Сыном Божиим» только в момент его посвящения водою; отсюда следует, что он не родился богом, и также не был физически зачат Им. Каждый посвященный «последнего часа» становился, посредством самого факта посвящения, сыном Божиим. Когда Максим Ефесский посвящал императора Юлиана в мистерии Митры, он произнес в качестве обычной формулы этого обряда следующие слова:


«Этой кровью я смываю твои грехи. Слово Всевышнего вошло в тебя, и отныне Его Дух будет почивать на НОВОРОЖДЕННОМ, ныне-зачатом Высочайшим Богом... Ты еси сын Митры».


«Ты еси Сын Божий», – повторяли ученики после крещения Христа. Когда Павел стряхнул с себя гадюку в огонь, безо всякого вреда себе, жители Мелиты «говорили, что он бог» [Деяния, XXVIII]. «Он – сын Бога Прекрасного!» – было термином, употребляемым учениками Симона Волхва, так как они думали, что в нем проявляется «великая сила Бога».

Человек не может иметь бога, который не был бы ограничен его собственными человеческими представлениями. Чем шире охват его духовного зрения, тем могущественней будет его божество. Но где мы можем найти лучшее проявление Его, как не в самом человеке; в духовных и божественных силах, покоящихся спящими в каждом человеческом существе?


«Способность вообразить возможность существования тауматургических сил уже сама по себе является доказательством, что они существуют», – говорит автор «Пророчеств». – «Критик, так же как и скептик, обычно всегда ниже того лица или явления, которое он обозревает, и поэтому едва ли может быть компетентным свидетелем. Если имеются подделки, то где-нибудь должен быть и настоящий подлинник» [172].


Кровь порождает призраков, и ее эманации снабжают некоторых духов материалом, необходимым им, чтобы создавать себе временные проявления.


«Кровь», – говорит Леви, – «является первым воплощением универсального флюида; это материализованный жизненный свет. Ее рождение есть чудо изо всех природных чудес; она живет только постоянным преображением, ибо она – вселенский Протей. Кровь возникает из принципов, где никакой крови до этого не было, и становится плотью, костями, волосами, ногтями... слезами и потом. Она не может участвовать ни в разложении, ни в смерти; когда жизнь ушла, она начинает разлагаться; если вы знаете, как снова оживить ее, как вдохнуть в нее жизнь посредством новой магнетизации ее шариков, жизнь снова вернется к ней. Универсальная субстанция с ее двойным движением является великой тайной бытия; кровь – великой тайной жизни».
«Кровь», – говорит индусский Раматсариар, – «содержит в себе все сокровенные тайны существования; никакое живое существо не может без нее существовать. Вкушать кровь – это профанация великого создания Творца».


В свою очередь Моисей, следуя всемирному и традиционному закону, запрещает вкушение крови.

Парацельс пишет, что с помощью испарений крови можно вызвать любого духа, какого мы пожелаем увидеть; ибо из ее эманаций он построит себе видимую внешность, видимое тело – только это есть колдовство. Иерофанты Ваала делали глубокие надрезы по всему своему телу и создавали с помощью собственной крови объективных и осязаемых призраков. Последователи некой секты в Персии, из которых много можно найти вокруг русских поселений в Темирхан-Шура и в Дербенте, имеют свои религиозные мистерии, в которых они становятся в большой круг и крутятся в исступленном танце. Их храмы разрушены, и они совершают свой культ в больших временных строениях, надежно огражденных, и с земляным полом, густо покрытым песком. Все они одеты в длинные белые одежды, их головы обнажены и побриты. Вооруженные ножами, они скоро доходят до исступленной экзальтации и наносят раны себе и другим до тех пор, пока их одежды и песок на полу не напитаются кровью. Перед завершением этой «мистерии» у каждого танцующего появляется товарищ, который кружит вместе с ним. Иногда у этих танцоров-призраков бывают на головах волосы, чем они вполне отличаются от своих бессознательных творцов. Так как мы дали торжественное обещание не раскрывать главных деталей этой ужасной церемонии (которую наблюдать нам было разрешено только один раз), – мы должны прекратить повествование о ней.[40]

В древние времена Фессалийские колдуньи к крови черного агнца прибавляли иногда кровь новорожденного младенца и с помощью этого вызывали тени умерших. Жрецов обучали искусству вызывания духов умерших людей, а также стихий, но их приемы вызывания, конечно, были не такие, как у Фессалийских колдуний.

Среди якутов Сибири есть одно племя, обитающее в пределах Забайкалья близ реки Витим (Восточная Сибирь), которое практикует колдовство в таком виде, как оно применялось в дни Фессалийских колдуний. Их религиозные верования представляют любопытную смесь философии и суеверия. Они имеют главного или верховного бога Айы-Тойона, который не сотворил, они говорят, а только властвует над творением всех миров. Он пребывает в девятых небесах, и только начиная с седьмого неба другие меньшие боги – его слуги – способны проявляться перед своими творениями. В этом девятом небе, согласно откровению меньших божеств (мы полагаем – духов), имеются три солнца и три луны, а землю этой обители образуют четыре озера (четыре страны света) из «тонкого воздуха» (эфира) вместо воды. В то время как они не делают никаких жертвоприношений верховному божеству, ибо он не нуждается в них, – они стараются умилостивить как добрых, так и злых божеств, которых они соответственно называют «белыми» и «черными» богами. Они это делают потому, что ни один из этих двух классов богов не является добрым или злым вследствие личных заслуг или прегрешений. Так как все они подчинены Верховному Айы-Тойону, и каждый должен выполнять обязанность, отведенную ему извечно, они не несут ответственности ни за добро, ни за зло, творимые ими в этом мире. Объяснение, даваемое якутами по поводу таких жертвоприношений, весьма любопытно. Они говорят, что жертвоприношения помогают обоим классам богов лучше выполнять свои обязанности, и таким образом угождать Верховному; и каждый смертный, кто помогает любому из них в выполнении его долга, этим также угождает Верховному, ибо он помог совершиться справедливости. Так как назначение «черных» богов заключается в причинении болезней, вреда и всякого рода бед человечеству, каждое из которых является наказанием за определенное прегрешение, то якуты приносят им «кровавые» животные жертвы; тогда как «белым» они приносят чистые жертвы, состоящие обычно из одного животного, посвященного какому-либо особому богу, жертвуемого с большой церемонией, как ставшего священным. По их представлениям, души умерших становятся «тенями» и обречены скитаться по земле до тех пор, пока не совершится некая перемена к лучшему или худшему, на объяснение которой якуты не претендуют. Светлые тени, т. е. тени добрых людей, становятся хранителями и защитниками тех, кого они любили на земле; «темные» тени (злых людей), наоборот, всегда стремятся причинить вред тем, кого они знали, подстрекая их к преступлениям, злодеяниям, а также по другому нанося вред смертным. Кроме этих, подобно древним халдеям, они насчитывают семь божественных шайтанов (демонов), или меньших богов. Именно во время жертвоприношений крови, совершаемых ночью, якуты вызывают злобные или темные тени, чтобы осведомиться у них, что можно сделать, чтобы приостановить их злодеяния; следовательно, кровь необходима, ибо без ее испарении духи не смогут стать ясно видимыми и, по представлениям якутов, станут еще опаснее, так как начнут сосать ее из людей, пользуясь их потением.[41] Что же касается благих светлых теней, то нет надобности их вызывать; кроме того, такое вызывание беспокоит их; они могут дать почувствовать свое присутствие, когда это необходимо, без всяких приготовлений и церемоний.

Вызывания с помощью крови применяются, хотя и с другими целями, в некоторых местах Болгарии и Молдавии, особенно в районах, прилегающих к мусульманам. Страшное угнетение и рабство, которым эти несчастные христиане подвергалась веками, сделали их в тысячу раз впечатлительнее и в то же самое время суевернее жителей цивилизованных стран. Каждого седьмого мая обитатели всех городов и селений Молдаво-Валахии и Болгарии справляют то, что они называют «пиром мертвых». После захода солнца огромные толпы женщин и мужчин, все с зажженными восковыми свечами в руках, идут на кладбища и молятся у могил своих усопших друзей. Эта древняя и торжественная церемония, называемая «Тризна» везде является отзвуком первоначальных христианских обрядов, но она стала намного торжественнее за время их пребывания в мусульманской неволе. Каждая могила снабжена чем-то вроде шкафа высотою с полметра, составленного из четырех камней с двойными дверями на петлях. Эти шкафчики содержат в себе то, что называется хозяйством покойника, а именно: несколько восковых свечей, немного масла и глиняную лампу, которая в тот день зажигается и горит двадцать четыре часа. Богатые люди имеют серебряные лампы, богато инкрустированные, и образы, украшенные драгоценными камнями, которых воры не трогают, хотя в кладбищах эти хранилища даже оставляются открытыми. Настолько велик страх населения (христианского и мусульманского) перед местью умерших, что бандит, готовый совершить любое убийство, ни за что не осмелится тронуть имущество мертвеца. У болгар существует поверье, что каждую субботу, а в особенности в канун пасхального воскресенья, и до Троицына дня (около семи недель) души умерших сходят на землю, некоторые, чтобы просить прощения у тех, кого обидели при жизни, другие же – помогать и общаться с теми, кого любили. Крепко придерживаясь традиционных обрядов своих прадедов, местные жители каждую субботу в течение этих семи недель держат лампы или восковые свечи зажженными. В добавление к этому седьмого мая они обливают могилы виноградным вином и жгут ароматные курения у могил с солнечного заката до восхода. У обитателей городов церемонии этим и ограничиваются. У деревенских же жителей в некоторых местах этот обряд принимает характер теургического вызывания. В канун праздника Вознесения болгарские женщины зажигают множество ламп и свечей; котлы ставятся на треножники, и воскуривания наполняют воздух ароматом на мили кругом; и облака дыма окутывают каждую могилу и как бы вуалью отделяют от других. В течение вечера и почти до полночи в память покойного его знакомые и определенное количество нищих угощаются вином и ракией (виноградная водка); и в соответствии с имущественным положением живых родственников умершего деньги распределяются среди бедных. Когда пир закончен, гости подходят к могиле и, обращаясь к умершему по имени, благодарят его или ее за полученные дары. Когда все, кроме самых близких родных, ушли, женщина, обычно самая старая, остается одна с умершим, и, как рассказывают некоторые, приступает к церемонии вызывания.

После горячих молитв, повторяемых наклонив лицо над могильным холмиком, большее или меньшее количество капель крови извлекается из тела около левой груди, и им позволяют падать на могилу. Это дает силу невидимому духу, витающему вокруг, принять на несколько мгновений видимую форму и прошептать свои указания (если у него таковые имеются) христианской теургине или просто «благословить оплакивающую» и затем опять исчезнуть до следующего года. Это верование настолько крепко укоренилось, что нам рассказали случай, как во время семейной беды одна молдованка посоветовала своей сестре отложить какое бы то ни было решение до ночи Вознесения, когда их умерший отец сможет лично сказать им свою волю и пожелание, на что сестра согласилась так просто, как если бы отец находился в соседней комнате.

Что существуют страшные секреты в природе, этому вполне можно поверить, если, как мы уже видели в случае с русским знахарем, колдун не может умереть до тех пор, пока он не передал «слово» другому, и иерофанты белой магии редко так умирают. Кажется, что страшная сила «Словa» может быть доверена только одному человеку в определенном районе или в определенном объединении людей в одно время. Когда Брахматма собирался сбросить с себя бремя физического существования, он передал свой секрет преемнику или устно или посредством письма, помещенного в крепко запечатанном ящичке, который передавался преемнику из рук в руки. Моисей «возлагает руки» на своего неофита, Иисуса Навина, в уединенном месте горы Нэбо и исчезает навсегда. Аарон посвящает Елеазара на горе Хор и умирает. Сиддхартха-Будда обещает своим нищенствующим монахам перед смертью, что он будет жить в том, кто этого заслужит, обнимает своего любимого ученика, шепчет ему в ухо и умирает; и когда голова Иоанна покоится на груди Иисуса, он ему говорит, что он (Иоанн) «пребудет», пока он (Иисус) придет. Подобно сигнальным огням древних времен, которые зажигаемые и гасимые по очереди друг за другом на вершинах холмов, передавали весть по всей стране, так и мы видим длинный ряд «мудрецов» с начала истории до нашего времени, передающих слово мудрости своим непосредственным преемникам. Переходя от провидца к провидцу «Слово» вспыхивает, как молния, и, навсегда унося посвятителя с человеческого поля зрения, выносит в свет нового посвященного. А тем временем целые народы истребляют друг друга во имя другого «Слова», пустой замены, буквально принятой каждым и неправильно истолкованной всеми!

Мы встречались с несколькими сектами, которые в самом деле практикуют колдовство. Одною из таких являются езиды, которых некоторые считают ответвлением курдов, хотя мы считаем это ошибкой. Они обитают главным образом в гористых и пустынных областях Азиатской Турции около Мосула, Армении и встречаются даже в Сирии[42] и Месопотамии. Они везде известны под названием поклонников дьявола; и несомненно, что не вследствие невежества или умственного помрачения они установили это поклонение и регулярные сношения с самыми низкими и наиболее злобными элементами и элементариями. Они признают нынешнюю злобность главы «темных сил», но в то же самое время они страшатся его могущества, и поэтому стараются снискать его благосклонность. Он находится в состоянии постоянной ссоры с Аллахом, они говорят, но примирение между ними может состояться в любой день; и тогда те, кто теперь выказывают неуважение к их «черному», могут пострадать за это когда-нибудь в будущем, и таким образом заполучить и Бога и Дьявола против себя. Это просто хитрая политика, направленная к тому, чтобы умилостивить его Сатанинское величество, которое есть ничто другое, как великий Чернобог Варяжской Руси, древних русских идолопоклонников до‑Владимировских дней.

Подобно Верасу, демонологу шестнадцатого века (который в своей «Pseudomonarchia Daemonum» описывает и перечисляет состав постоянного Адского двора, имеющего своих сановников, князей, герцогов, дворян и чиновников), – у езидов имеется целый пантеон дьяволов, и они пользуются якшами, воздушными духами, чтобы пересылать свои молитвы и приветы Сатане, своему хозяину, а также афритам пустыни. Во время своих молитвенных собраний они берутся за руки и образуют громадные круги со своим шейхом, или действующим жрецом, посередине, который хлопает в ладоши и запевает каждое песнопение в честь Шайтана (Сатаны). Затем они вертятся и подпрыгивают в воздух. Когда исступление достигает своей кульминационной точки, они часто наносят себе раны кинжалами, временами оказывая ту же самую услугу ближайшим соседям. Но их раны не исцеляются и не заживают так легко, как это бывает у лам и святых людей; ибо весьма часто они умирают жертвами этих самонанесенных ранений. В то время как они танцуют и высоко размахивают своими кинжалами, не разжимая рук, – что считалось бы святотатством и моментально разрушило бы чары, – они славословят Шайтана и умоляют его проявить себя в своих трудах посредством «чудес». Так как их обряды, главным образом, совершаются в течение ночи, им, конечно, удается заполучить различного рода проявления, наименьшими из которых являются огромные огненные шары, принимающие вид самых странных животных.

Леди Эстер Стенхоп, чье имя многие годы имело вес в масонских братствах Востока, говорят, лично была свидетельницей нескольких из подобных церемоний езидов. Один окхал из секты друзов рассказал нам, что однажды после того, как она присутствовала на одной из «сатанинских месс» езидов, как их называют, эта необычная леди, столь прославленная за свое личное мужество и отвагу, упала в обморок, и несмотря на ее обычное мужское одеяние эмира, лишь с большим трудом была опять приведена в чувство и в здоровое состояние. Лично мы, к сожалению, должны признаться, что все наши усилия стать свидетелями одной из таких церемоний – потерпели неудачу.

В недавней статье в одном католическом журнале по поводу нагуализма и вудуизма, Гаити обвиняется в качестве центра тайных обществ с ужасными формами посвящения и кровавыми ритуалами, где младенцы приносятся в жертву и пожираются адептами (!!) В статье приводятся подробные цитаты из описания наиболее страшных сцен, какие наблюдал французский путешественник Пирон на Кубе, в доме одной леди, которую он ни за что не стал бы подозревать в каких-либо связях со столь чудовищной сектой.


«Обнаженная белая девушка выступала в качестве жрицы вуду; она была доведена до исступления танцами и заклинаниями, последовавшими за жертвоприношением белой и черной куриц. Обученная для своей роли змея под воздействием музыки обвилась вокруг конечностей девушки – танцующие вокруг и стоящие приверженцы всматривались в ее извивания. Наблюдатель наконец убежал, объятый ужасом, когда девушка упала, корчась в эпилептическом припадке».


Оплакивая такое состояние вещей в христианских странах, католическая статья, о которой идет речь, объясняет это цепляние за религиозные обряды предков, как доказательство природной испорченности человеческого сердца, и громко взывает к большей усердности со стороны католиков. Кроме повторения нелепой выдумки о пожирании младенцев, автор статьи, по‑видимому, совсем не отдает себе отчета в том факте, что приверженность к своей вере, которую веками не могли затушить самые жестокие и кровавые преследования, творит из людей героев и мучеников, тогда как их обращение в какую-либо другую веру превратило бы их просто в ренегатов. Принудительная религия не может породить ничего другого, как обман. Ответ, полученный миссионером Маргилом от нескольких индийцев, подтверждает вышеприведенный трюизм. Вопрос такой:


«Как же так получается, что в вас так много языческого, несмотря на то, что вы так долго уже числитесь христианами?»


Ответ был таков:


«Что бы вы сделали, отец, если бы в вашу страну вторглись враги вашей веры? Разве вы не забрали бы все свои книги и облачения и знаки религии и не удалились бы в самые потаенные пещеры и горные глуши? Это как раз то, что наши жрецы, пророки, предсказатели и нагуалисты делали до сих пор и по прежнему делают».


Такой ответ от римского католика, допрашиваемого миссионером православной или протестантской церкви, заработал бы для него венец святого в папской мученико-логии. Лучше такая «языческая» религия, которая может выманить из Франсиса Ксавье хвалу, возданную им японцам, говоря, что «по добродетелям и честности они превзошли все народы, какие ему когда-либо пришлось видеть», – чем такое христианство, продвижение которого по лицу земли сметает с нее туземные народы подобно огненному урагану.[43] Болезни, пьянство и деморализация – вот непосредственные результаты отступления от веры своих отцов и обращения в религию пустых форм.

Для того, чтобы узнать, что христианство сделало для Британской Индии, нет надобности обращаться к враждебным источникам. Капитан О'Трейди, бывший британский офицер, говорит:


«Британское правительство совершает позорное дело, превращая туземцев Индии из расы трезвенников в нацию пьяниц. И из-за чистой жадности. Пьянство запрещено религиями как индусов, так и мусульман. Но... пьянство с каждым днем все больше и больше усиливается... То, чем проклятая торговля опиумом, силою навязанная Китаю британской алчностью, стала для этой несчастной страны, тем теперь становится для Индии правительственная торговля напитками. Ибо это правительственная монополия, построенная точно по той же самой модели, как правительственная монополия на табак в Испании... Дворовые слуги европейских семейств обычно становятся страшными пьяницами... Комнатные слуги обычно не любят выпивок и в этом отношении гораздо более респектабельны, чем их хозяева и хозяйки... все пьют... епископы, капелланы, выпускницы интернатов, и все».


Да, это вот те «блага», которые современная христианская религия вместе с ее Библиями и «Катехизисами» приносит «бедным язычникам». Ром и внебрачные дети – Индустану; опиум – Китаю; ром и безобразные беспорядки – Таити; а хуже всего – пример лицемерия в религии, и практический скептицизм и атеизм, который, поскольку он кажется достаточно хорошим для цивилизованных людей, со временем может оказаться вполне пригодным для тех, кого теология слишком часто держит под тяжелым гнетом. С другой стороны, все благородное, духовное и возвышающее в древних религиях – отрицается и даже умышленно фальсифицируется.

Возьмите Павла, прочтите то малое подлинное, что осталось от него в писаниях, приписываемых этому смелому, честному и искреннему человеку, и вы увидите, может ли кто-либо обнаружить в них хотя бы одно слово, которое означало бы, что Павел подразумевал под словом Христос что-либо большее, нежели абстрактный идеал личной божественности, обитающей в человеке. Для Павла Христос не есть личность, но воплощенная идея. «Если кто-нибудь пребывает в Христе, он есть новое творение», он возродился, как после посвящения, ибо Господь есть дух – дух человека. Павел был единственным из апостолов, кто понял сокровенные идеи, лежащие в основе учений Иисуса, хотя он никогда не встречался с ним. Но Павел сам был посвященным; и в своем стремлении к осуществлению новой и широкой реформы, охватывающей все человечество, он искренне ставил свои собственные доктрины значительно выше мудрости веков, выше древних мистерий и заключительных откровений эпоптам. Как профессор Уайлдер отлично доказывает в ряде талантливых статей, то был не Иисус, но Павел, кто являлся настоящим основателем христианства. «Ученики в Антиохии в первый раз стали называться Христианами», – говорится в «Деяниях Апостолов». [XI, 26]


«Такие люди как Ириней, Епифаний и Евсевий оставили потомству репутацию о такой бесчестной и полной лжи деятельности, что тошнит при повествованиях о преступлениях того периода», – пишет этот автор в недавно появившейся статье.[44] – «Не следует забывать», – добавляет он, – «что когда мусульмане в первый раз покорили Сирию и Малую Азию, то христиане тех областей их приветствовали как избавителей от невыносимого угнетения со стороны правящих властей церкви».


Магомета никогда не считали, и теперь не считают, богом; все же, побуждаемые его именем, миллионы мусульман служили своему Богу с пылом, равного которому не найдешь в христианском

сектантстве. Что они печально дегенерировали со дней своего пророка, это не меняет сути дела, но только тем более доказывает преобладание материи над духом по всему миру. Кроме того, они никогда не отходили от первоначальной веры больше, чем сами христиане. Почему же тогда Иисуса из Назарета, который в тысячу раз выше, благороднее и нравственно величественнее Магомета, христиане не чтут также и не следуют ему на практике, вместо того, чтобы слепо его обожать в бесплодной вере, как бога, и в то же время поклоняться ему в манере некоторых буддистов, которые вертят свои молитвенные колеса. Что эта вера стала бесплодной и не более достойна названия христианства, чем фетишизм калмыков – названия философии, проповедовавшейся Буддой, – в этом никто не сомневается.


«Не следует предполагать, что мы допускаем мнение», – говорит д-р Уайлдер, – «что современное христианство в какой-либо степени идентично с религией, проповедовавшейся Павлом. В нем не хватает его широты взгляда, его искренности, его острого духовного восприятия. Нося на себе отпечатки тех народов, которые его исповедуют, оно являет столько же форм, сколько рас его исповедуют. В Италии и Испании оно одно; но значительно отличается во Франции, Германии, Голландии, Швеции, Великобритании, России, Армении, Курдистане и в Абиссинии. По сравнению с предшествовавшими культами, изменение, кажется, коснулось больше названия, чем духа. Люди легли спать язычниками и проснулись христианами. Что же касается «Нагорной Проповеди», ее выдающиеся доктрины более или менее отвергаются каждой христианской общиной сколько-нибудь значительных размеров. Варварство, угнетение, жестокие наказания теперь так же обычны, как в дни язычества.

Христианства Петра больше не существует; христианство Павла вытеснило его, и в свою очередь слилось с другими мировыми религиями. Когда человечество станет просвещенным или когда варварские расы и семейства будут вытеснены расами более благородной натуры и инстинктов, – эти идеальные совершенства могут стать реальностями.

«Христос Павла» явил загадку, которая вызвала напряженнейшие усилия к ее разрешению. Он был чем-то большим, чем Иисус Евангелий. Павел совершенно отбросил их «бесконечные генеалогии». Автор четвертого Евангелия, будучи сам александрийским гностиком, описывает Иисуса как то, что теперь назвали бы «материализованным» божественным духом. Он был Логос или Первая Эманация – Метатрон... «Мать Иисуса», подобно принцессе Майе, Данае или, возможно, Периктионес, дала жизнь не ребенку от любовного союза, но божественному отпрыску. Никакой еврей, какой бы то ни было секты, никакой апостол, никто из первоначальных верующих не провозглашал такой идеи. Павел трактует о Христе скорее как о персонаже, чем личности. На священных уроках тайных собраний божественная доброта и божественная истина часто персонифицировались в человеческой форме, осаждаемой страстями и человеческими вожделениями, но стоящей выше их; и эта доктрина, появившись на свет из подземных святилищ, была воспринята церковниками и глубокомыслящими людьми, как доктрина о беспорочном зачатии и божественном воплощении».


В одной старой книге, изданной в 1693 г. и написанной Сьером де ла Лоубэ, французским послом при Сиамском короле, сообщаются многие интересные факты о сиамской религии. Замечания сатирического француза настолько заострены, что мы дословно приведем его слова о Сиамском Спасителе – Соммона-Кадом.


«Каким бы чудесным они не представляли рождение своего Спасителя, они не перестают наделять его отцом и матерью.[45] Его мать, чье имя можно найти в некоторых из их Бали (Пали?) книг, называлась, как они говорят. Маха МАРИЯ, что, по-видимому, означает великая Мария, так как Маха значит великий. Как бы то ни было, это постоянно привлекает внимание миссионеров, и вероятно, дало повод сиамцам верить, что Иисус, будучи сыном Марии, был братом Соммона-Кадом, и поскольку был распят на кресте, то явился тем испорченным братом, которым они наделили Соммона-Кадом, под именем Тхеветат, и о котором они говорят, что он подвергался наказанию в Аду, причем наказание это было сопряжено с чем-то похожим на крест... Сиамцы ожидают другого Соммона-Кадом, я хочу сказать, другого чудотворца ему подобного, по имени Пронарот, приход которого, по их словам, был предсказан Соммоном. Он совершал различные чудеса... У него было два ученика, которые стоят по обе стороны его идола; один по правую сторону, другой по левую... первого зовут – Пра-Магла; второго – Пра-Скарибут... По данным этих же Бали книг, отцом Соммона-Кадом был царь Теве-Ланка, т. е. царь Цейлона. Но так как в Бали книгах отсутствует дата и имя автора, то они не более достоверны, нежели все такие предания, происхождение которых неизвестно».[46]


Этот последний аргумент и необдуман и наивно выражен. В целом мире мы не знаем другой такой книги, которая была бы менее удостоверена датой, именами авторов или традицией, чем наша христианская Библия. В силу этих обстоятельств у сиамцев столько же оснований верить в своего чудотворного Соммона-Кадом, сколько у христиан – в своего чудотворно родившегося Спасителя. Кроме того, они имеют не больше права силою навязывать свою религию сиамцам, или какому-либо другому народу, против их воли и в их собственной стране, куда они пришли непрошеные, чем так называемые язычники – «огнем и мечом принуждать Францию или Англию принять буддизм». Буддийский миссионер, даже в свободомыслящей Америке, каждый день подвергался бы риску нападений толпы, но это вовсе не мешает христианским миссионерам публично поносить религии брахманов, лам и бонз прямо им в лицо, притом последние не всегда вправе ответить им. И это называют проливанием благотворного света христианства и цивилизации на темноту язычества!

И все же мы узнаем, что эти претензии, – которые могли бы показаться смешными, если бы не стали роковыми для миллионов наших собратьев, которые просят только, чтобы их оставили в покое, – получили полную поддержку еще в семнадцатом веке. Мы находим, что этот же самый остроумный мосье Лоубэ под видом набожного сочувствия дает несколько поистине любопытных наставлений представителям церковных властей во Франции,[47] которые воплощают саму суть иезуитизма.


«Из того, что я сказал о мнениях восточников», – замечает он, – «легко понять, какой трудной задачей является обращение их в христианскую веру; а также, как важно, чтобы миссионеры, проповедующие Евангелие на Востоке, знали в совершенстве поведение и веру тех народов. Ибо так же как апостолы и первые христиане, когда Бог подкреплял их проповедь столь многими чудесами, не сразу же раскрывали язычникам все таинства, перед которыми мы преклоняемся, но долгое время скрывали от них и от самих новообращенных те знания, которые могли бы вызвать в них возмущение, – так и тут мне кажется целесообразным, чтобы миссионеры, которые не обладают даром творить чудеса, не раскрывали бы сразу перед восточниками все таинства и обряды христианства.
Было бы удобнее, например, если я не ошибаюсь, не проповедовать им без великой предосторожности о поклонении святым; что же касается осведомленности о Иисусе Христе, то я думаю, что следовало бы дать им это, но не говорить им о таинстве Воплощения до тех пор, пока они не будут убеждены в существовании Бога-Творца. Ибо, во-первых, какова возможность убедить сиамцев удалить со своих алтарей Соммона-Кадом, Пра-Магла, и Пра-Скарибута и вместо их посадить Иисуса Христа, Св. Петра и Св. Павла? Было бы, пожалуй, более разумно не проповедовать им распятого Иисуса Христа до тех пор, пока они не поймут, что можно быть несчастливым и невинным; и что потому закону, который принят даже среди них, а именно, что невинный может нагрузить на себя преступления виновных, – было необходимо, чтобы бог стал человеком, для того, чтобы этот человек-бог путем трудной жизни и позорной, но добровольней смерти мог искупить все грехи людей, но прежде всего необходимо дать им истинное представление о Боге-Творце, справедливо рассердившемся на людей. Евхаристия после этого не вызовет возмущения у сиамцев, как оно прежде вызывало возмущение у язычников Европы, ввиду того, что сиамцы не поверят, что Соммона-Кадом мог отдать свою жену и детей на съедение талапоинам.
Наоборот, так как китайцы очень уважают своих родителей, даже до щепетильности, то я не сомневаюсь, что если сразу дать им в руки Евангелие, то они будут возмущены тем местом в Евангелии, где некоторые сказали Иисусу Христу, что его мать и братья справлялись о нем, и он ответил в таком духе, что казалось, что он так мало их уважает, что делает вид, точно не знает их. Они не менее возмутились бы при тех таинственных словах нашего божественного Спасителя, сказанных молодому человеку, которому нужно было время, чтобы пойти похоронить своих родителей: «Пусть мертвые хоронят мертвых». Все знают о встревоженности японцев, которую они выразили Сен Франсису Ксавье по поводу вечности адских мучений; не будучи в состоянии поверить, что их умершие родители должны подвергнуться такой ужасной участи за то, что не восприняли христианства, о котором они никогда ничего не слыхали... Поэтому кажется необходимым предупредить и смягчить эту мысль, прибегая к способу, которым пользовался этот великий апостол стран Востока, который сперва насаждал идею о всемогущем, всезнающем и наиболее справедливом Боге, источнике всякого добра, кому мы все должны, и волею которого мы обязаны оказывать царям, епископам, должностным лицам и своим родителям то почтение, которое им причитается.
Этих примеров будет достаточно, чтобы показать, с какими предосторожностями нужно подготавливать умы восточников, чтобы они мыслили подобно нам и не возмущались большей частью догматов христианской веры».[48]


Но что тогда, мы спросим, осталось для проповеди? Без Спасителя, без искупления, без распинания на кресте за грехи людские, без Евангелия, без осуждения на вечное мучение, о чем им рассказывать, и без чудес, что им показывать, – что же осталось у иезуитов для распространения среди сиамцев, кроме пыли языческих святилищ, которою ослеплять их глаза? Сарказм тут, действительно, едкий. Основы морали, привитые этим бедным язычникам верою их прадедов, настолько чисты, что с христианства приходится срывать все его отличительные знаки, прежде чем его жрецы смогут отважиться предложить его на их рассмотрение. Религии, которую нельзя доверить тщательному рассмотрению бесхитростного народа, являющегося образцом сыновней почтительности, честного делопроизводства, глубокого уважения к Богу и инстинктивного ужаса перед профанацией Его величия, – такая религия, действительно, должна быть основана на заблуждениях. Что это так – наш век мало-помалу раскрывает.

Во всестороннем ограблении буддизма с целью создания новой христианской религии нельзя было ожидать, что такая безупречная личность, как Гаутама Будда, останется неприсвоенной. Это только естественно, что после заимствования его легендарной истории с целью заполнения ею пустых мест в выдуманном повествовании об Иисусе, уже использовав все возможное из повествования о Кришне, – подделыватели взяли за человека Шакьямуни и поместили его в своем календаре под вымышленным именем. Это они действительно сделали, и индусский Спаситель в должное время появился в списке святых как Иосафат, чтобы составить компанию таким мученикам религии, как святые Аура и Плацида, Лонгин и Амфибол.

В Палермо даже имеется церковь, посвященная Divo Josaphat. Среди напрасных попыток последующих церковных писателей установить генеалогию этого таинственного святого, наиболее оригинальной была та, которая делала из него Исуса, сына Навина. Но так как эти пустяковые трудности, наконец, были преодолены, то мы обнаруживаем историю Гаутамы списанной слово в слово из буддийских священных книг в «Золотой Легенде». Имена людей заменены; место действия, Индия, осталось то же самое – как в христианской, так и в буддийской легенде. Ее также можно найти в «Speculum Historiale» Винцента Бове, которая была написана в тринадцатом веке. Первым это обнаружил историк де Куто, хотя профессор Мюллер приписывает первое опознание этих двух повествований Лабулэ в 1859 г. Полковник Гул говорит нам,[49] что эти повествования о Варлааме и Иосафате признаны Баронием и что их можно найти на с. 348 «Римской мартирологии», составленной по велению папы Григория XIII и пересмотренной при папе Урбане VIII; переведенной с латинского на английский язык Дж. К. из ордена иезуитов [324, т. II, с. 304, 306].

Повторить даже малую часть этой церковной чепухи было бы утомительно и бессмысленно. Пусть те, кто сомневаются и кто хотели бы узнать эту историю, прочтут ее так, как она изложена полковником Гулом. Некоторые из христианских и церковных спекуляций, кажется, озадачили даже пастора Валентина.


«Есть такие, которые считают этого Будхум беглым сирийским евреем», – пишет он; – «другие же считают его учеником апостола Фомы, но как он в таком случае мог родиться за 622 года до Христа, это пусть они сами объясняют. Диего де Куто отстаивает мнение что он был несомненно Иисус, что еще более абсурдно!».
«Религиозная выдумка под названием «История Варлаама и Иосафата» в течение нескольких веков являлась одним из наиболее популярных трудов в христианском мире», – говорит полковник Гул. – «Она была переведена на все главные европейские языки включая скандинавские и славянские... Впервые это повествование появляется в трудах Св. Иоанна Дамасского, богослова первой половины восьмого века» [324, т. II, с. 304, 306].


Вот тут-то и лежит тайна происхождения этого повествования, так как этот Св. Иоанн, прежде чем стать богословом, занимал высокий пост при дворе калифа Абу Джафар Алмансура, где, вероятно, услышал это повествование, и впоследствии приспособил его для нужд новой ортодоксальной веры, превратив Будду в христианского святого.

Повторив это плагиатизированное повествование, Диего де Куто, которому, кажется, жаль расставаться со своим любопытным мнением, что Будда есть Иисус, говорит:


«Этому имени (Budвo) язычники по всей Индии посвятили великие и прекрасные пагоды что касается этого повествования, мы усердно наводили справки, имеются ли какие-либо сведения в древних рукописях язычников тех краев, касающиеся Св. Иосафата который был обращен Варлаамом. и который в легенде представлен как сын одного из великих царей Индии, и который имел такое же детство, с теми же подробностями, какие мы излагали по поводу жизни Будао. И когда я путешествовал по острову Селсет и пошел осматривать ту редкую и восхитительную пагоду, которую мы называем Канара пагодой (пещеры Канхари), выстроенную в горе, со многими залами, высеченными в монолитной скале, и спросил одного старика, кто, по его мнению, создал это, он ответил, что без сомнения она была создана по приказу отца Св. Иосафата, чтобы воспитать его в уединении, как об этом сказано в повествовании. И так как это информирует нас о том, что он был сын великого царя в Индии, то вполне возможно, как мы только что сказали, что он был тот Будао, о котором они рассказывают такие чудеса».[50]


Кроме того, в большинстве своих подробностей христианская легенда взята из цейлонской традиции. Именно на этом острове возникло повествование о молодом Гаутаме, отказавшемся от трона своего отца, и о воздвижении царем для него великолепного дворца, в котором он содержал его на положении полузаключенного, окруженного всеми соблазнами жизни и богатства. Марко Поло рассказал это повествование в таком виде, как он слышал его от цейлонцев, и его версия теперь оказалась точным повторением того, что изложено в различных буддийских книгах. Как Марко наивно выразился, Будда вел такую трудную и полную святости жизнь и соблюдал такое великое воздержание,


«точно он был христианином. Действительно», – добавляет он, – «если бы только он был христианином, он стал бы великим святым нашего Господа Иисуса Христа, настолько хороша и чиста была жизнь, которую он вел».


К этому благочестивому краткому изречению его издатель очень уместно добавляет, что «Марко не является единственным из выдающихся людей, выразивших такой взгляд на жизнь Шакьямуни в таких словах». В свою очередь проф. Макс Мюллер говорит:


«И что бы мы не думали о святости святых, пусть те, кто сомневаются в праве Будды на место среди них, прочтут историю его жизни, как она изложена в буддийском Каноне. Если он вел такую жизнь, какая там описана, то мало святых имеют большее право на этот титул, чем Будда; и никто ни в греческой, ни в римской церкви не должен стыдиться воздавать его памяти те почести, которые предназначались Св. Иосафату, принцу, отшельнику и святому».


У римско-католической церкви никогда не представилось такого хорошего шанса христианизировать весь Китай, Тибет и Татарию, как в тринадцатом веке, во время царствования Кублай-хана. Странно, что она не ухватилась за эту возможность, когда Кублай одно время колебался между четырьмя религиями мира и, возможно, благодаря красноречию Марко Поло, отдавал предпочтение христианству перед исламом, иудаизмом или буддизмом. Марко Поло и Рамузио, один из его толкователей, объясняет нам причину. Оказывается, что к несчастью для Рима, посольство отца и дяди Марко потерпело неудачу, так как папе Клименту IV случилось умереть как раз в это время.

Из чистого буддизма религия этих областей выродилась в ламаизм; но последний, со всеми своими недостатками – чисто формальными и лишь незначительно задевающими саму доктрину – все же намного выше католицизма. Бедный аббат Хак очень скоро обнаружил это сам. Продвигаясь вперед со своим караваном, он писал –


«все повторяли нам, по мере того, как мы продвигались на запад, что мы будем обнаруживать, что доктрины становятся все более светлыми и возвышенными. Лхаса была великим сосредоточием света, лучи которого ослабевали по мере своего рассеивания». Однажды он дал тибетскому ламе «краткое изложение христианского вероучения, которое вовсе не оказалось незнакомым ему [мы этому не удивляемся], и он даже утверждал, что это [католицизм] не намного отличается от веры великих лам Тибета... Эти слова тибетского ламы нас не мало удивили», – пишет этот миссионер; – «единство Бога, таинство Воплощения, догмат реального присутствия предстали перед нами в его веровании... Новый свет, пролитый на религию Будды, заставил нас действительно поверить, что мы обнаружим среди лам Тибета более очищенную систему» [661, с. 121, 122].


Вот именно эти слова похвалы ламаизму, которыми изобилует книга Хака, послужили причиной тому, что его труд был помещен в указатель запретных книг в Риме и он сам был лишен сана.

На вопрос, почему, если он считал христианскую веру лучшей из религий, взятых им под свою защиту, он сам не присоединился к ней, ответ, данный Кублай-ханом, был столь же поучительный, сколь и любопытный:


«Как можете желать вы сделать меня христианином? Всего имеются четыре пророка, почитаемые во всем мире. Христиане говорят, что их Бог – Иисус Христос; сарацины – Магомет; евреи – Моисей; идолопоклонники – Согомон Боркан (Шакьямуни Бурхан, или Будда), который был первым богом среди идолов; и я уважаю и поклоняюсь всем четырем, и молюсь, чтобы тот среди них, кто в самом деле величайший в небе, оказал мне помощь».


Мы можем посмеяться над благоразумием хана; мы не можем ставить ему в вину, что он так доверчиво предоставил решение трудной дилеммы Провидению самому. Одно из своих наиболее непреодолимых возражений против принятия христианства он излагает Марко Поло в следующих словах:


«Вы видите, что христиане здешних мест настолько невежественны, что ничего не достигают и не могут достичь, тогда как вы видите, что идолопоклонники могут сделать все, что им угодно, даже настолько, что когда я сижу за столом, чаши из середины зала, полные вина или других напитков, сами без прикосновения чьих-либо рук приходят ко мне, и я пью из них. Они управляют бурями, заставляя их проходить в любом направлении, и совершают многие другие чудеса; и, как вы знаете, их идолы говорят и дают им предсказания, какие бы темы они ни выбирали. Но если бы я обратился к вере Христа и стал бы христианином, то мои бароны и другие, не обращенные в христианство, сказали бы: «Что заставило тебя креститься!.. Каким проявлениям силы или чудес со стороны Христа был ты свидетелем? Вы знаете, что идолопоклонники здесь говорят, что их чудеса совершаются благодаря святости и силою их идолов. Ну и я бы не знал, что им ответить, так что они только утвердились бы в своих заблуждениях, и их идолопоклонники, которые являются мастерами в таких удивительных искусствах, легко причинили бы мне смерть. Но теперь мы должны отправиться к своему Папе и просить его от моего имени прислать сюда сотню людей, искусных в вашем законе; и если эти люди будут в состоянии упрекнуть прямо в лицо идолопоклонников за их деяния и докажут им, что они тоже знают, как совершать такое, но не хотят этого делать, так как это делается с помощью Дьявола и других злых духов; и если они так подчинят себе идолопоклонников, что те в их присутствии не будут обладать силою творить подобное, и когда мы сами будем свидетелями этого, – мы сейчас же осудим идолопоклонников и их религию, и после этого я приму крещение, а также будут крещены все мои бароны и начальники, и таким образом, в конце концов, христиан здесь будет больше, чем в вашей части мира» [324, т. II, с. 340].


Предложение было прекрасное. Почему христиане не воспользовались им? Сказано ведь, что Моисей предстал перед таким же испытанием у Фараона и вышел из него победителем.

По нашему мнению, логика этого необразованного монгола была неопровержима и его интуиция безупречна. Он видел добрые плоды во всех религиях и чувствовал, что независимо от того, является ли человек буддистом, христианином, мусульманином или евреем, его духовные силы равно могут развиваться, его вера равно повести его к высшей истине. Все, что он требовал перед тем, как выбрать веру для своего народа, были доказательства, на которых основывать веру.

Судя только по одним фокусникам, Индия, несомненно, намного лучше ознакомлена с алхимией, химией и физикой, чем любая европейская академия. Психологические чудеса, творимые некоторыми факирами Южного Индустана, и шаберонами и хубилханами Тибета и Монголии также доказывают наше утверждение. Наука психологии достигла там степени совершенства, равной которому не сыскать в летописях чудесного. Что такие силы обязаны не только одному изучению, но естественны для каждого человеческого существа, – доказывается теперь в Европе и Америке феноменами месмеризма и того, что теперь называют «спиритуализмом». Если большинство иностранных путешественников и поселенцев Британской Индии склонны рассматривать все это как ловкое мошенничество, то не так обстоит дело с теми немногими европейцами, которые имели редкую удачу быть допущенными по ту сторону завесы в пагодах. Конечно, последние не будут высмеивать обряды или недооценивать феномены, творимые в тайных ложах Индии. «Махадтхэвасстханам» пагод (обычно называемые «гопарам», по священным пирамидальным воротам, по которым входят в эти здания) были известны европейцам и раньше, хотя и всего только малой горсточке.

Мы не знаем, был ли плодовитый Жаколио[51] когда-либо допущен в одну из этих лож. Это чрезвычайно сомнительно, мы сказали бы, если судить по множеству его фантастических повествований о безнравственности мистических обрядов среди брахманов, факиров пагод и даже буддистов (!!), в которых он появляется под именем Иосифа. Как бы то ни было, очевидно то, что брахманы не научили его каким-либо секретам, так как, говоря о факирах и их чудесах, он замечает:


«Под руководством посвященных брахманов в потаенных помещениях пагод они практикуют оккультные науки... И пусть никто не удивляется этому слову, которое кажется открывающим дверь в сверхъестественное; в то время как в этих науках, называемых брахманами оккультными, встречаются феномены настолько необычайные, что приводят в тупик всякое исследование, там нет ни одного, которого нельзя бы было объяснить и которое не подчинялось бы естественным законам».


Бесспорно, любой посвященный брахман мог бы, если бы захотел, объяснить каждый феномен. Но он не захочет. И пока что нам приходится дожидаться от наших лучших физиков объяснения даже самого пустякового оккультного феномена, показанного факиром-учеником пагоды.

Жаколио говорит, что дать объяснение тем чудесным фактам, которым он сам был свидетелем – совершенно невыполнимая задача. Но добавляет со всей правдивостью:


«Будет достаточно сказать, что в отношении магнетизма и спиритизма Европе все еще приходится запинаться на первых же буквах алфавита, и что брахманы по этим двум отделам знания достигли таких результатов в области феноменов, которые поистине потрясающи. Когда видишь эти странные явления, чью мощь невозможно отрицать, не зная тех законов, которые брахманы хранят столь тщательно сокрытыми, ум ошеломлен удивлением, и человек чувствует, что он должен бежать и разрушать чары, держащие его».
«Единственное объяснение, какое мы смогли получить по этому поводу от ученого брахмана, с которым нас связывала теснейшая дружба было следующее: «Вы изучили физическую природу и вы добились посредством законов природы чудесных результатов – пар, электричество и т. д.; в течение двадцати тысяч лет или более мы изучали умственные силы; мы открыли их законы и достигли, заставляя их действовать в одиночку или в соединении с материей, феноменов еще более удивительных, чем ваши»».


Должно быть Жаколио действительно был ошеломлен чудесами, ибо он говорит:


«Мы видели такое, чего человек не описывает из боязни, что читатели начнут сомневаться в его здравом уме... но все же мы их видели И в присутствии таких фактов действительно становится понятным, почему древний мир верил... в одержание Дьяволом и в изгнание бесов».[52]


Но все же этот бескомпромиссный враг интриг и козней жрецов, монашеских орденов и духовенства всех религий и стран – включая и брахманов, лам и факиров – настолько поражен и контрастом между фактами, предъявленными культами Индии, и пустым притворством католицизма, что после описания ужасных самоистязаний факиров, в порыве искреннего возмущения, он дает выход своим чувствам следующим образом:


«Тем не менее, что-то великое ощущается в этих факирах и нищенствующих брахманах, когда они бичуют себя, когда в течение добровольно принятого мученичества кусок за куском вырывается плоть, и кровь льется на землю. Но вы (католические нищенствующие монахи), что вы сегодня делаете? Вы, серые монахи, капуцины, францисканцы, играющие в факиров с вашими узловатыми веревками, вашими кремнями, власяницами и вашим припахивающим розовой водой самобичеванием, вашими босыми ногами и вашим комическим умерщвлением плоти – фанатики без веры, мученики без мук? Разве не имеет человек права задать вам вопрос, в том ли заключается подчинение закону Божьему, что вы запираетесь за толстыми стенами и таким образом уклоняетесь от закона труда, который с такою тяжестью ложится на всех других людей?.. Прочь, вы только попрошайки!»


Хватит о них – мы уже и так уделили слишком много места им и их конгломератному богословию. Мы взвесили и то и другое на весах истории, логики, истины, и нашли их несостоятельными. Их система порождает атеизм, нигилизм, отчаяние и преступление; их священнослужители и проповедники не в состоянии доказать делами, что они восприняли божественную силу. Если бы только и церковь и священник могли исчезнуть из поля зрения мира с такой же легкостью, с какой их имена сейчас исчезают с глаз нашего читатели, это был бы счастливый день для человечества. Нью-Йорк и Лондон тогда могли бы стать такими же нравственными, как незанятый христианами языческий город; Париж стал бы чище древнего Содома. Когда и католик и протестант убедятся, настолько же полно как буддист или брахман, что каждое их преступление будет наказано и каждое доброе деяние вознаграждено, – они, быть может, начнут тратить на своего собственного язычника то, что теперь уходит, чтобы обеспечить миссионеров длительными пикниками и сделать название христианин ненавистными и презираемым со стороны каждого народа вне пределов христианского мира.

По мере надобности мы подкрепляем наши аргументы описаниями нескольких из бесчисленных феноменов, увиденных нами в различных уголках света. Оставшееся в нашем распоряжении место будет посвящено подобным же темам. Заложив основание освещением философии оккультных феноменов, нам кажется удобным проиллюстрировать эту тему фактами, которые возникали перед нашими глазами и которые могут быть проверены любым путешественником. Первобытные народы исчезли, но первобытная мудрость живет и становится доступной тем, кто «жаждет», «дерзает» и «умеет молчать».


Сноски


  1. “Эдинбургское обозрение”, апрель 1851 г., с. 411.
  2. “Индийские зарисовки; или Жизнь на Востоке”, написано для Бостонского “Коммерческого бюллетеня”.
  3. См. главу II этого тома.
  4. Какому-нибудь художнику, путешествующему по всему миру, стоило бы собрать коллекцию великого множества разнообразных Мадонн, Христов, святых и мучеников, как они в различных костюмах появляются в разных странах. Они могли бы послужить моделями для благотворительных балов-маскарадов, устраиваемых в поддержку церкви.
  5. Даже в то время, когда мы это пишем, поступило сообщение от Графа Солсбери, государственного секретаря Индии, что вслед за голодом в Мадрасе ожидается еще более грозный голод в Южной Индии, как раз в том районе, откуда католические миссионеры вымогают наибольшую дань на расходы римской церкви. Последняя, не будучи в состоянии отплачивать иначе, обирает британских подданных, и когда вследствие этого наступает голод, заставляет еретическое Британское правительство платить за это.
  6. “Восточные и лингвистические студии”, “Ведическая доктрина и современная жизнь”, У. Дуайта Уитни, проф. санскрита и сравнительной филологии в Йельском колледже [639].
  7. В своей статье “Павел, основатель христианства” профессор Уайлдер, чья интуиция всегда на высоте, говорит: “В личности Ахера мы опознаем апостола Павла. Кажется, что он был известен под разными именами. Его называли Саулом, очевидно, вследствие его видения о Рае, так как Саул или шеол есть еврейское название потустороннего мира. Павел, что просто означает “малыш”, было чем-то вроде прозвища. Ахер, или другой, был эпитет в Библии для людей, стоящих вне иудейского государства; и был присвоен ему за то, что он распространил свою деятельность на неевреев. Настоящее его имя было Элиша бен Абуйях”.
  8. “В Талмуде Иисус назван тот человек”. – А. Уайлдер.
  9. Написано в 1877 году. (Прим. переводчика)
  10. (См. [641, с. 296], также [642], [623, т. I, c. 208] и гравюры в [597, с. 160])
  11. См. репродукции Мура, 75, № 3.
  12. Подсчет Макса Мюллера.
  13. Переводчик Генерального Консульства в Сиаме.
  14. Слова, заключенные в кавычки, принадлежат Инману.
  15. См. том I настоящего труда.
  16. Это доктрина супралапсариан, которые утверждали, что “Он [Бог] предопределил грехопадение Адама, со всеми его пагубными последствиями, с начала веков, и наши первородители не были свободны с самого начала”. Также именно этой высоконравственной доктрине католический мир стал обязан утверждению в одиннадцатом веке монашеского ордена, известного под названием Картезианского. Его основатель Бруно был доведен до учреждения этого чудовищного ордена обстоятельствами, о которых стоит здесь рассказать, так как они ярко иллюстрируют это божественное предопределение. Друг Бруно, некий французский врач, широко прославившийся за свою чрезвычайную набожность, нравственную чистоту и благотворительность, умер, и сам Бруно охранял его тело. Спустя три года после его смерти, когда собирались его хоронить, набожный врач вдруг приподнялся в гробу и объявил громким торжественным голосом, что по справедливому суду Божьему он осужден на вечные муки”. После такого утешительного сообщения с того берега “темной реки” он упал назад и снова стал мертвым. В свою очередь парсийские теологи говорят следующее: “Если кто-либо из вас совершит грех, веря, что кто-то его спасет, то, как обманщик, так и обманутый, оба будут прокляты до дня Раста Хез... Нет никакого Спасителя. В другом мире вы получите заслуженное согласно вашим деяниям... Ваш Спаситель – это ваши деяния и Сам Бог!” (“The Modern Parsis”, лекция Макса Мюллера, 1862 г.).
  17. Все традиции говорят о том, что Иисус получил образование в Египте и провел свое детство и молодость в братствах ессеев и других мистических общинах.
  18. Бунзен нашел несколько записей, из которых видно, что язык и религиозные культы египтян, например, не только существовали в начале Древнего Царства Египта, но уже были настолько полно разработаны и закреплены, “что в течение Древнего, Среднего и нового Царств они только слегка изменились”, и в то время как он отодвигает начало Древнего Царства за период Менеса, по меньшей мере за 4000 лет до Р. X., происхождение древних герметических молитв и гимнов “Книги Мертвых” Бунзен приписывает до-Менитской династии Абидоса (между 4000 и 4500 г. до Р. X.), тем самым доказывая, что “система поклонения Озирису и его мифологии сформировалась уже за 3000 лет до дней Моисея”.
  19. Его также называли “крюком привлечения”. Виргилий называет его “Mystica Vannus lacchi” – [167, I, 166].
  20. В речи, обращенной к делегатам Евангелического Союза в Нью-Йорке, в 1874 г., м-р Питер Купер, унитарист и один из благороднейших христиан на практике нашего века, заключает свое выступление следующими памятными словами: “В том последнем и окончательном отчете будет счастьем для нас, если мы обнаружим, что наши действия в жизни всегда имели тенденцию накормить голодных, одеть нагих и смягчить печали тех, кто больны или находятся в заключении”. Такие слова от человека, который отдал два миллиона долларов на благотворительность; обучил четыре тысячи молодых девушек полезным ремеслам, посредством которых они создали себе благоустроенную жизнь: содержал бесплатную публичную библиотеку, музей и читальный зал; образовательные классы для трудящихся; публичные лекции, читаемые знаменитыми учеными, открытые для всех; и был первым во всех добрых начинаниях в течение долгой и безупречной жизни, – такие слова звучат особою благородною силою, которою отмечены высказывания всех благодетелей такого рода. Деяния Питера Купера заставят потомство хранить в сердце, как драгоценность, его золотые слова.
  21. “История церкви”, I, с. 13.
  22. Мы имеем идентичную легенду о Св. Веронике.
  23. Татхагата есть Будда – “тот, кто идет по стопам своих предшественников”; как Бхагават – он есть Владыка.
  24. Шмидт, “Der Weise und der Thor”, с. 37.
  25. “Rgya Tcher Rol Pa”, “История Будды Шакьямуни” (санскрит) – [637, т. II, с. 90, 91].
  26. “Протоевангелие” (приписывается Иакову), гл. XIII и XIV.
  27. [650, III, с. 28], [276, 142].
  28. “Евангелие о Детстве”, гл. XX, XXI; признанное Евсевием, Афанасием, Епифанием, Хризостомом, Иеронимом и др. То же самое повествование с удалением признаков индусского оригинала, во избежание опознания, можно найти в Евангелии от Луки, II, 46, 47.
  29. [654, с. 135]. Д-р Джадсон впал в эту большую ошибку по причине своего фанатизма. В своем рвении “спасать души” он отказался прочесть бирманских классиков, чтобы этим не отвлекать свое внимание.
  30. [653, т. II, с. 81]; [324, т. I, с. 441].
  31. См. [424, с. 92].
  32. “Rgya Tcher Rol Pa”, Бках Гиур (Тибетская версия).
  33. Существуют многочисленные труды, выведенные непосредственно из Вед, называемые “Упаведой”. Четыре труда объединены под этим названием, а именно: “Аюс”, “Гандхарва”, “Дханус” и “Стхапатья”. Третья “Упаведа” была составлена Вишвамитрой для кшатриев, касты воинов.
  34. “Мы распыляем наше усердие”, говорит д-р Генри Мор, “против такого множества предметов, которые мы считаем папскими, что у нас едва ли остается справедливая доля негодования для того, что действительно таково. Этим является грубая, отвратительная и скандальная несостоятельность претворения, различные виды грубого идолопоклонства и лживые обманы, неуверенность в их верности своим законным правителям вследствие их суеверной приверженности к духовной тирании папы, и та варварская и дикая жестокость по отношению к тем, кто или не являются такими дураками, чтобы их можно было заставить поверить в такие вещи, какие они желали бы навязать людям, или не настолько лживы по отношению к Богу и своей совести, чтобы, зная лучше, все же исповедовать их” (прим. к “Гланвилу”).
  35. См. “Гиту” в переводе Чарлза Уилкинса, 1785 г.; и “Бхагавад-Пурану”, содержащую историю Кришны, переведенную на французский Эженом Бюрнуфом, 1840.
  36. Капитан Джеймс Рэйли в своей “Повести” о своей жизни в неволе в Африке, приводит подобные примеры о большом долголетии в Сахарской пустыне.
  37. Один из древнейших христианских монастырей в Российской Армении.
  38. Египетская “Книга Мертвых”. У индусов имеется семь высших и семь низших небес. Семь смертных грехов христиан заимствованы из египетских Книг Гермеса, с которыми Климент Александрийский был основательно знаком.
  39. Вот почему Иисус рекомендует молитву в уединении своей комнаты. Эта тайная молитва есть ни что иное, как паравидья философа веданты: “Тот кто знает свою душу (внутреннее я), тот каждый день удаляется в область сварги (небесное царство) в своем сердце”, – говорит “Брихад-Араньяка”. Философ веданты признает Атмана, духовное “я”, единственным и Верховным Богом.
  40. Во время пребывания в Петровске (Дагестан, на Кавказе) нам представилась возможность наблюдать другую такую “мистерию”. Благодаря любезности князя Мелихова, генерал-губернатора Дагестана, проживающего в Темирхан-Шуре, и в особенности – князя Гамсуддина, бывшего правящего шамхала Тархова, туземного татарина, мы летом 1865 года наблюдали этот церемониал с безопасного расстояния из чего-то похожего на абонементную ложу, сооруженную под потолком этого временного дома.
  41. Разве это не дает нам возможности для сравнения с так называемыми “материализующимися медиумами”?
  42. Езидов должно насчитываться всего более 200000 человек. Племена, обитающие в Багдадском Пашалыке и рассеянные по горам Синджар, являются самыми опасными и наиболее ненавидимыми за свои злодеяния. Их главный шейх имеет постоянное жительство вблизи границы их пророка и реформатора Ади, но каждое племя избирает своего собственного шейха среди наиболее искусных в “черном искусстве”. Этот Ади или Ад есть их мифический прародитель, и просто является Ади – Богом мудрости или Аб-адом парсов, первым прародителем человеческой расы, или же Адх-Буддой индусов – антропоморфизированным и дегенерировавшим.
  43. Менее чем за четыре месяца мы собрали из газет сорок семь случаев преступлений, колеблющихся от опьянения до убийства, совершенных представителями духовенства в одних только Соединенных Штатах. К концу года наши корреспонденты на Востоке будут обладать ценными фактами для опровержения миссионерских заявлений о плохом поведении “язычников”.
  44. “Эволюция”, статья Павел – основатель христианства.
  45. В “Послании Галатам” [IV, 4] мы находим следующее: “Но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, Который родился от жены, подчинился закону”.
  46. Дата этих палийских книг полностью установлена в нашем веке; по крайней мере настолько, чтобы доказать, что они существовали на Цейлоне в 316 году до Р. X., когда там был Махинда, сын Ашоки (см. [47], т. I, о буддизме).
  47. [205], гл. XXV, “Различные замечания по поводу проповедования евангелий восточникам”. Доклад Лоубэ королю был написан, как мы видим, в 1687-88 гг. Насколько основательно и одобрительно его предложение иезуитам о сдержанности и притворстве при проповедовании христианства сиамцам было встречено с их стороны, видно из другого отрывка, взятого из диссертации, выдвинутой на утверждение иезуитами Каены (“Thesis propugnata in regio Soc. Jes. Collegio, celeberrimae Academiae Cadoniensis, die Veneris”, 30 Jan., 1693), имеющего следующий смысл: “...Также отцы ордена Иисуса не совершают притворства, когда они присваивают обычаи и правила талапоинов Сиама”. За пять лет маленький кусочек дрожжей посла заставил перебродить все тесто.
  48. В одной беседе Гермеса с Тотом первый говорит: “Невозможно мысленно правильно представить себе Бога... Нельзя описать с помощью материальных органов то, что нематериально и вечно... Одно есть восприятие духа, другое – реальность. То, что может быть воспринято нашими чувствами, может быть описано словами; но то, что нетелесно, незримо, нематериально он не имеет формы, то не может быть осознано с помощью наших обычных чувств. Я понимаю так, о Тот, я понимаю, что Бог невыразим”.
    В “Катехизисе парсов”, о переводе М. Дадабхай Наороджи, мы читаем следующее:
    Вопрос. – Какова форма вашего Бога?
    Ответ. – У нашего Бога нет ни лица, ни формы, ни цвета, ни образа, ни определенного места. Нет ничего другого, подобного ему. Он есть Он Сам, единственный в такой славе, что мы не можем ни хвалить, ни описать Его; Он нашему уму непостижим”.
  49. “Contemporary Review”, июль, 1870, с. 588.
  50. “Dec.”. V, lib. VI, cap. 2.
  51. Его двадцать или больше томов на темы Востока представляют собою действительно любопытный конгломерат правды и выдумки. Они содержат большое количество фактов об индусских традициях, философии и хронологии с большим количеством справедливых, смело высказанных суждений. Но кажется, что в нем романтик всегда брал верх над философом. Как бы два человека объединились в его авторстве – один осторожный, серьезный, эрудированный, с мышлением ученого; другой же – сенсационный, чувственный французский романист, который судит о фактах не каковы они на самом деле, но как он воображает их. Его, переводы из “Ману” восхитительны; его дискуссионная способность замечательна; его взгляды на нравственность жрецов несправедливы, и в случае буддистов – без сомнения клеветнические. Но во всей серии этих томов нет ни одной скучной строчки; у него глаз художника и перо прирожденного поэта.
  52. [383], “L'Inde Brahmanique”, p. 296.


<< Содержание >>