Арнольд Э. - Свет Азии

<div style="color: #555555; font-size: 80%; font-style: italic; font-family: serif; text-align: center;">Материал из '''Библиотеки Теопедии''', http://ru.teopedia.org/lib</div>
Перейти к: навигация, поиск
Эдвин Арнольд


Свет Азии


или

великое отречение,
что есть
жизнь и учение Гаутамы,
принца Индии и основателя буддизма
(как это рассказано в стихах индийским буддистом)


Перевод с английского: А. М. Фёдоров

под редакцией П. Н. Малахова


От редакции

Поэма «Свет Азии» была впервые опубликована в июле 1879 года в Англии, став одной из первых книг, знакомивших западный мир с буддизмом. Это большая поэма в восьми частях, написанная белым стихом, сразу привлекла к себе внимание общественности по всему миру. Она стала любимым чтением королевы Виктории, которая впоследствии возвела Эдвина Арнольда в рыцарское достоинство. Также за это произведение сиамский король наградил автора Орденом Белого Слона.

Уже в 1890 году появился перевод этой поэмы на русский язык, выполненный в прозе Александрой Никитичной Анненской (1840-1915). Используемый в этом издании поэтический перевод Александра Митрофановича Фёдорова (1868-1949) был опубликован в 1895 году. Он был переиздан издательством «Дельфис» в 2016 году и его можно приобрести на сайте «Дельфис книги».

Это издание подготавливалось независимо от каких-либо других изданий и в электронном виде распространяется бесплатно. Последнюю версию можно взять на сайте издательства «Колокол» или в хранилище текстов Теопедии.

Главной задачей этого издания является передача читателю превосходной поэмы Эдвина Арнольда «Свет Азии» в её поэтическом великолепии, сохранив по возможности все подробности буддийского учения, которыми автор обильно снабдил текст. В связи с этим замечательный стихотворный перевод А. М. Фёдорова был тщательно сверен с оригинальным текстом на английском и отредактирован. Для более близкого соответствия к тексту оригинала одни части пришлось переписать, а другие расширить. Так были исправлены округлённо 400 строк, ещё около 350 пришлось удалить и дописать более 750. По неизвестной причине переводчик решил не придерживаться одного стиля стихосложения и многократно изменял размер стиха, длину строки, объём строфы, а также схему рифмовки. При добавлениях и исправлениях выдерживался выбранный переводчиком стиль. Также количество строк в переводе не совпадает с оригиналом ввиду того, что некоторые мысли, выраженные лаконично на английском языке, требуют больше слов на русском.

Кроме того, в предлагаемом ниже тексте были изменены орфография и пунктуация, чтобы соответствовать нормам современного русского языка. Некоторые слова на санскрите приведены к современному написанию: где необходимо была восстановлена буква «х», «с» заменена на «ш», «н» на «м». Слово «Будда» было оставлено в традиционном написании, несмотря на имеющуюся в оригинале (и на английском и на санскрите) букву «х». Отдельно стоит упомянуть об использовании заглавных и строчных букв в словах, относящихся к Будде и его Учению. А. М. Фёдоров относительно этого не придерживался какого-то правила и использовал оба варианта без видимой системы. В этой редакции все статусы и титулы Гаутамы пишутся с заглавной буквы, когда речь идёт о нём, как об Учителе человечества (Владыка, Господь, Святой, т. п.), в тех же случаях, когда о нём говорится как об обычном человеке (царевич, любимый, сын и т. п.), используются строчные буквы, также со строчной пишутся и местоимения (он, его, сам и т. п.). Аналогично со словами «закон», «учение» и «путь»: они пишутся с заглавной буквы, когда идёт речь об Учении Гаутамы, но местоимения, к ним относящиеся пишутся, со строчной.

Текст обильно снабжён комментариями, взятыми в основном из Википедии и переиздания перевода 1906 года с комментариями основателя русской индологической школы Сергея Фёдоровича Ольденбурга (1863-1934). Большая благодарность председателю ярославской буддийской общины «Сангъе Чхо Линг» Борису Гречину за ценные замечания и пояснения.

Согласно законам Великобритании и России авторское право на произведение истекает через 70 лет после смерти автора. Поэтому и само произведение, и его перевод А. М. Фёдоровым перешли в общественное достояние. Эта редакция перевода поэмы также передаётся в общественное достояние с правом на частичное или полное воспроизведение (в том числе и в коммерческих целях) без уведомления редакторов или издательства.

П. Н. Малахов

Предисловие автора

Эдвин Арнольд
(1832-1904)

В этой поэме я старался от лица воображаемого поклонника Будды описать жизнь и характер, а также определить философию благородного героя и реформатора, основателя буддизма, индийского царевича Гаутамы.

Ещё четверть века тому назад в Европе мало или почти ничего не было известно об этой великой азиатской вере, которая, однако, существует уже в продолжении двадцати четырёх веков и в настоящее время превосходит численностью своих последователей и территорией, на которой она распространена, всякую другую религию. Четыреста семьдесят миллионов людей живут и умирают, веруя в догматы Гаутамы, и духовная власть этого древнего учителя простирается в настоящее время от Непала и Цейлона через восточный полуостров, до Китая, Японии, Тибета, Средней Азии, Сибири и даже – шведской Лапландии. Сама Индия могла бы войти в состав этой чудной империи веры; хотя исповедание буддизма исчезло из страны своего рождения, но печать дивного учения Гаутамы неизгладимо лежит на современном браманстве и самые характерные привычки и обычаи индийцев создались явно под благотворным влиянием учения Будды. Итак, более половины человечества обязаны своими моральными и религиозными понятиями этому славному царевичу, личность которого, хотя и слабо очерченная существующими источниками, за одним только исключением является самою высокою, мягкою, святою и самою милосердною в истории мысли.

Буддийские книги, полные разногласий, ошибок, выдумок и неверных толкований, сходны все в том, что не заключают в себе ни одного слова или действия, могущего запятнать совершенную чистоту и нежность этого индийского учителя, соединявшего в себе истинно княжеские качества с умом мудреца и страстною набожностью мученика. Даже Бартелеми-Сент-Илер, совершенно неверно истолковавший многое в буддизме, цитируется очень кстати профессором Максом Мюллером, когда он говорит о Сиддхартхе:

«Жизнь его безусловно чиста. Его неизменное геройство равно его убеждённости; и хотя провозглашаемая им теория фальшива, зато личный его пример безукоризнен. Он – олицетворение всех качеств, которые проповедует, его самоотвержение, милосердие, бесконечная кротость, ни на минуту не изменяются... В продолжение шести лет одиночества и размышлений он молча подготавливает своё учение; он распространяет его единственно силою своего красноречия и убеждений в продолжение полувека и умирает на руках своих учеников со спокойствием мудреца, который всю жизнь делал добро, непоколебимо убеждённый, что обрёл истину».

Гаутаме была дарована эта удивительная победа над человечеством, и, хотя он не признавал обрядности и уже на пороге нирваны говорил, что всякий человек мог стать таким, как он, любящая и благодарная Азия, не повинуясь его приказанию, горячо ему поклоняется. Горы цветов покрывают ежедневно его непорочные алтари и миллионы уст шепчут слова: «Прибежище моё в Будде».

Будда этой поэмы, если он действительно существовал, в чём невозможно сомневаться, родился на границах Непала около 620 года до Р. X. и умер около 543 г. до Р. X. в Кушинагаре, в Ауде.

Таким образом, большинство других религий являются юными в сравнении с этой верой, в которой вечность мировой надежды, бессмертие безграничной любви не разрушили сущность веры в конечное торжество добра и самое полное утверждение человеческой свободы, когда-либо произнесённого.

Нелепости, обезображивающие историю и обряды буддизма, следует приписать тому неизбежному упадку, к которому, обыкновенно, жречество приводит все великие идеи, ему доверенные. О силе и совершенстве учения самого Гаутамы следует судить по его влиянию, а не по его толкователям или по той ленивой и обрядовой церкви, возникшей на основаниях буддийского братства, «сангхи».

Я вложил свою поэму в уста буддиста, так как, чтобы понять дух азиатских мыслей, необходимо смотреть на них с восточной точки зрения, и ни чудеса, которые освящают этот рассказ, ни философия, которая в нём заключается, не могли бы быть иначе так правдиво изображены.

Например, учение о перерождениях душ, поразительное для современных умов, было установлено и вполне принято индийцами времён Будды; в это самое время Навуходоносор завоевал Иерусалим, мидяне – Ниневию, а фокейцы основали Марсель.

Данное здесь описание столь древней религиозной системы, конечно, оставляет многого желать, и, ввиду требований поэзии, только поверхностно касается многих очень важных философских вопросов, а также и долгой проповеднической деятельности Гаутамы. Но цель моя достигнута, если я дал верное понятие о возвышенном характере этого благородного царевича и общем смысле его учения. Что касается последнего, то по этому поводу возникли большие споры между учёными, которые могут заметить, что я брал не полные Буддийские цитаты, как они стоят в произведениях Спенс Гарди, и изменил не одно место в данных рассказах.

Выраженные здесь взгляды на «нирвану», «дхарму» и «карму» и другие главные черты буддизма являются, во всяком случае, плодами долгих исследований, а также – твёрдого убеждения, что треть человечества нельзя было бы заставить уверовать в простые отвлечения или в «ничто» как исход, венец Бытия.

В конце концов, ради памяти знаменитого подателя этого «Света Азии» и многих известных учёных, посвятивших свои труды его памяти, прошу простить мне многочисленные недостатки этого произведения. Оно было составлено в сравнительно короткий промежуток времени под влиянием желания познакомить ближе Восток с Западом. Придёт время, надеюсь, когда эта книга, а также мои «Индийская песнь песней» и «Индийская идиллия» сохранят память того, кто любил Индию и её народы.

Эдвин Арнольд

Свет Азии

Книга первая

Сказанье о Будде, спасителе мира,

О князе Сиддхартхе, о том,

Кому на земле и в пространстве эфира

Нет равного светлым умом,

Кому нет сравнения ни в кущах рая

Ни в адских глубинах, кто был

Всечтимым, мудрейшим, кто, всем сострадая,

Достойнейшей жизнью прожил,

О том, кто учил всех усердней и ране

Закону о вечной, блаженной нирване.


За гранью далёкой бесстрастного мира,

Превыше престолов божественных сил,

Где полог небесный нежнее сапфира

И ярче согласные хоры светил,

Где воздух, цветов напоённый дыханьем,

Чарует аккордами струн золотых,

Где ждут возрожденья к житейским страданьям

Блаженные души святых, –

Внимая страданиям мира оттуда,

На землю, облитую кровью людской,

Небесный Владыка, всеведущий Будда

Взглянул с благодатной тоской.

И вот появились пять признаков верных,

О чём предрекалось точь-в-точь,

И дэвы воскликнули:

– Будда вселенных

В мир спустится вновь, чтоб помочь!

Узнали мы знаки и смысл его взгляда,

О мир, утомлённый, внемли:

Властительный Будда, страдальцев отрада,

Услышал стенанья земли.


И Будда промолвил:


– Небесного лона

Покинув эфирный чертог,

Я к людям приду, чтобы словом Закона

От смерти спасать и тревог.

Приду я туда, где хребет Гималая

Возносит в лазурь белоснежный алтарь,

Явлюсь в роде шакья, где царствует Майя

И честный властительный царь.


В ту ночь, почивая с царём Шуддходаной,

Царица увидела сон: в вышине

Шестилучевою звездой долгожданной

Виденье явилось в огне.

В нём слон в перламутрово-розовом свете

Шесть царственных бивней носил

И был белоснежен настолько, что в цвете

Саму Камадхену затмил.

Вдруг, вниз устремившись быстрее чем птицы

Сквозь бездну и тьму пустоты,

Проникнул он справа во чрево царицы,

Не тронув её чистоты.

Проснулась царица, лучом благодатным

Душа озарилась. «Я мать, –

Шептала в восторге она необъятном. –

Со мною богов благодать».

Как радостный вестник счастливого утра,

Зажглась на востоке заря,

И небо рядилось то в блеск перламутра,

То в цвет золотой янтаря.

Вздохнули холмы; беспокойное море

Утихло в истоме немой;

Цветы развернулись в роскошном уборе,

Струя аромат над землёй;

И радость царицы проникла повсюду,

Как в мир проникает весна.

«Мы ждали тревожно властителя Будду, –

Казалось, шептала она. –

Пришёл он и миру принёс избавленье

В лучах неземной чистоты?»

И плакала Майя в немом восхищеньи,

И плакали с ней на заре в умиленьи

Росою жемчужной цветы.

Когда толкователям снов рассказали

О сне, охватила их дрожь,

И, сердцем ликуя, они восклицали:

«Поистине, сон сей хорош!

Ликуйте народы! От Майи священной

Родится божественный сын,

Чудесною мудрость он явит вселенной,

Достигнет незримых вершин.

Созвездие Рака и Солнце над нами

В небесном движеньи сошлись,

Дни новой эпохи, предвещенной снами,

К отраде людей начались.

Ликуйте, спаситель иль мира владыка

К нам скоро на радость придёт,

И в свете его благодатного лика

Изменится всё, что живёт.

Он сможет рассеять невежество наше

Иль стать справедливым царём,

Но, что б он ни выбрал, мы ярче и краше

В судьбе своей дни обретём».


Дни прошли... Под цветущею пальмой одна,

Будто лилия утром, нежна и бледна,

отдыхала красавица Майя.

Очарованный полдень беззвучно дремал,

И дремали цветы... Лишь в расщелинах скал

бормотали ручьи не смолкая.

Вдруг сверкнул у царицы отрадою взор,

И в небесный простор, безмятежный простор

устремился он с робостью нежной:

Точно в близкое счастье не верилось ей.

Но с улыбкой счастливой в потоке лучей

утопал небосвод безмятежный.

И ревниво над нею узорным шатром

Развернулася пальма. Роскошным ковром

из атласных цветов и растений

Нарядилась земля, чтобы ложе ей дать,

И источник воды с тихим шёпотом: «Мать», –

ожидал от неё омовений.


И вот принесла в этот мир сына Майя,

Все тридцать два знака на нём

Отчётливо видны, собой подтверждая:

Он тот, кого с жаждой мы ждём.

Без муки обычной родила царица.

Святой уголок был далёк от дворца,

Но весть долетела быстрее чем птица,

Обрадовав скоро отца.

И четверо слуг с расписным паланкином

Явились немедля, покорные ей,

И села царица с малюткою-сыном

В божественной славе своей.

Носильщики были – земные владыки,

Сошедшие с Меру горы,

Земные принявшие формы и лики,

Сокрыв свою суть до поры.

Они летописцы судьбы человека,

На бронзовых плитах ведя

Все записи мыслей и дел век от века,

За каждым движеньем следя.

Один был пленительный ангел востока,

Он был серебристою ризой одет,

На белых конях от него недалёко

Шло скрытое войско вослед:

Оно, как владыка их, было одето

В убор серебристой парчи,

Щиты перламутровым отблеском света

Сияли неярко в ночи.

Ещё один ангел был ангелом юга,

Кумбханды с ним шли – его рать,

На синих конях, у них щит и кольчуга

Умели сапфиром сиять.

И наги за ангелом запада мчали

На красно-кровавых конях,

Коралловый свет их щиты излучали,

Доспехи в небесных огнях.

Последний, хранимый своими якшами,

Был севера ангел; с молчаньем немым,

Сияя вокруг золотыми щитами,

Стремилося войско за ним.

Но пышность небес в её ризах победных

Являлась лишь взорам богов,

Простые же люди в носильщиках бедных

Признали обычных рабов.


Смущают седых мудрецов предсказанья

Царя Шуддходану. Печален, угрюм,

Он бродит в чертогах: немые страданья

Тревожат властителя ум.

Но мудрые старцы сказали:

– Владыка!

Ребёнок твой будет царём,

И правда в его государстве великом

Послужит святым алтарём.

Придёт чакравартин, как это бывает

Однажды за тысячу лет,

Он вновь колесо перемен завращает,

Затронув движеньем весь свет.

Семь будет даров у него: драгоценный

Брильянт, что горит, как огонь;

Божественный диск и, как чудо вселенной,

Крылатый и царственный конь;

Слон белый, как чистая пена морская;

Начальник над войском царя;

Советник, супруга, как звёздочка рая,

Милей и нежней чем заря.


С отрадою слушал раджа Шуддходана

Догадки своих мудрецов,

И таял на сердце, как дымка тумана,

Печали холодный покров;

И скоро веселье волной беспокойной

Повсюду проникло в народ;

Шум, пляски и песни, и говор нестройный

На праздник беспечных зовёт.

Везде развеваются пёстрые флаги,

Мерцают в цветах фонари,

Танцоры, паяцы, глотатели шпаги

С зари веселят до зари.

Отвсюду стремится народ; издалёка

Младенцу купцы принесли

На блюдах тончайшие ткани востока

И лучшие перлы земли.

Приметы счастливые всех поражали.

Согласно с довольным царём

Младенца Сиддхартхой они называли,

Что значит «удача во всём».


Во время разгара веселья и шума

Проник внутрь покоев дворца

Асита мудрец, на ком светлая дума

Блуждала в морщинах лица.

Однажды, моляся под тенью древесной,

Услышал премудрый аскет,

Как духи прославили в песне небесной

Явление Будды на свет.

Когда царь с царицей младенца хотели

Нести ко святого стопам,

Сказал он: «Не так!» И все тут же узрели,

Как пал пред младенцем он сам.

И так восемь раз перед ним простираясь,

Касался он пола лицом,

Душой и глазами ему улыбаясь,

Смиренный, как сын пред отцом.

И молвил он, речью с высот вдохновленной:


– Возрадуйтесь, царь и народ!

Возрадуйтесь: скоро над всею вселенной

Небесный цветок расцветёт.

Я вижу как свастикой волосы вьются

И знак на стопе различим

И розовый свет... Так что в нём узнаются

Для радости много причин:

Здесь тридцать и два отличительных знака,

Что наше приданье даёт,

А с ними все восемь десятков, однако,

Подробностей меньших идёт.

Цветок этот – Будда! О, смертные, верьте:

Он даст вам спасенье, любя.

Я скоро умру, но свершилось: до смерти,

О, Будда, я видел тебя!

Цветок этот – Будда! Он мудростью чистой

Рассеет порок и обман,

И светлой любовью, как зорькой огнистой,

Разгонит житейский туман.

Цветок этот – Будда! Почётом и златом

Пожертвовав жизни святой,

Наполнит он дивным своим ароматом

Удушливый воздух земной.

Тебя, о царица, в молитве священной

Прославит повсюду народ,

Но славу Сиддхартхи в обширной вселенной

Увидишь ты с райских высот.

Ты слишком чиста для борьбы и страданья,

Угодная светлым богам,

Уйдёшь ты в семь дней в знак святого признанья,

Ты, благо принёсшая нам.

Покинешь сей мир без тоски и без боли,

Прекрасную жизнь здесь прожив,

Достойна ты более радостной доли,

Примером для всех послужив.


Исполнилось в срок предсказанье пророка:

Как ангел небесный светла,

Заснула с улыбкою Майя глубоко

Для мира печалей и зла.

В садах Траястримша, оставив заботы,

Прияла она благодать,

И боги подняли её на высоты

И стали её почитать.

Кормилица принца Махапраджапати

Вскормила того, кто принёс

Земле избавленье от зла и проклятий,

От смерти, от горя и слёз.


Когда восемь лет с той поры миновало,

Заботливый царь в думу впал:

Учиться царевичу время настало,

Но как поступить он не знал.

Хотелось ему, чтоб правителем властным

Сменил его сын в должный срок,

Противился он предсказаниям ясным,

Что Буддой он стать тоже б мог.

Тогда Шуддходана подумал, что нужно

Придворных созвать на совет.


– Мудрей Вишвамитры – решили все дружно, –

Сиддхартхе наставника нет.


И вот пред ребёнком познания карту

Премудрый наставник раскрыл,

С наукою он познакомил Сиддхартху

При свете божественных сил.

Потом, как венец лучезарный познанья,

Наставник просил написать

Тот стих, что с небесной печатью созданья

Способны одни понимать.

Взял доску Сиддхартха. Как день, засияла

Премудрость в очах неземных,

И быстро рука на доске начертала

На разных наречиях стих.


– Я кончил, – как утро прекрасен и светел

И мудростью тайной велик,

Ребёнок наставнику кротко ответил

И светлой головкой поник.


– Довольно! – мудрец прошептал в изумленьи. –

Покорный небесной судьбе,

Глубокие скрытые тайны в счисленьи

Открою, царевич, тебе.

И новая, трудная книга познанья

Открылась пред детским умом,

И старцу Сиддхартха в покорном молчаньи

Внимал с просветлённым челом.

Когда же он кончил, и счёт многотрудный

Сиддхартху просил повторить,

Ребёнок с небесной премудростью чудной,

Сумел всё легко исчислить.

И гуру умом неземным изумляя,

Он силой познаний своих

Счёл капли, что бездна таила морская,

И звёзды небес голубых.


Наставник сказал:


– О, царевич мой милый,

Науку ты знаешь без книг;

Исполненный тайной, божественной силой.

Почтителен ты, но велик!

Не мне обучать тебя мудрости мира,

Учитель для гуру ты сам.

Все знанья земные и тайны эфира

Способен поведать ты нам.

Но, мудростью всех затмевая, при этом

Наставников чтил он; в речах

Был смирен, разумен, и с кротким приветом

Величье сливалось в очах.

Он был терпелив, не кичился надменно

И страха не ведал ни в чём.

Средь смелых смелейшим он был несомненно

И правил всех лучше конём.

Но часто за лёгкой и быстрой газелью

Гонясь с смертоносной стрелой,

Охваченный дрожью и чуждый веселью,

Бросал он свой лук вырезной,

И жаль ему было добычу до боли,

И счастлив был юный стрелок,

Что робкому зверю все радости воли

На долю оставить он мог.

На скачках, боясь быстротой беспримерной

Коня своего утомить,

Иль громкой победой, спокойной и верной,

Соперника лик омрачить, –

Он сдерживал лошадь, и радость чужая

Была дорога для него.

С годами, как дуб из ростка созревая,

Окрепла в нём ветвь состраданья святая,

К богам приближая его.


Однажды весной он, весельем объятый,

Звезды лучезарной светлей,

С двоюродным братом гулял, с Дэвадаттой,

Под сенью душистых аллей;

И видит: туда, где хребты Гималая

Возносят короны снегов,

Летит лебедей серебристая стая,

Как белая цепь облаков.

В руках Дэвадатты, струной напряжённой,

Губительный лук задрожал,

Мгновенье, и лебедь, стрелою пронзённый,

К подножью Сиддхартхи упал,

И в трепете тратил напрасно усилья,

Стараясь оправиться вновь:

Коралловой нитью окрасила крылья

Горячая, чистая кровь.

Царевич, спеша в непонятной тревоге,

Прекрасного лебедя взял,

И долго, как Будда, поджав свои ноги,

Он лебедя нежно ласкал;

И жертве невинной жестокой забавы,

Далёкий от всякого зла,

Он листья и мёд, и целебные травы

Прикладывал к ране крыла.

И царственный лебедь, исполнен доверья,

Не бился с тревожной тоской,

Когда ему правил разбитые перья

Божественный мальчик рукой.

Случайно коснувшись губительной стали

Своей нежно белой рукой,

Он вздрогнул от боли, и в тайной печали

Головкой поник он с тоской.


– Дай птицу! – промолвил ему Дэвадатта, –

Мой лебедь.

Но твёрдо в ответ

Заметил царевич беспечному брату:


– Нет, я не отдам его, нет.

Не прав Дэвадатта! Когда б без дыханья

Его отпустила стрела,

Я б отдал, но в сердце его – трепетанье.

Убил ты лишь силу крыла.


– Мой лебедь! Отдай его, брат благородный, –

Сказал Дэвадатта, – он мой.

Как облако в небе он мчался свободный,

И я его ранил стрелой!


Но нежно прижав лебединую шею

К горевшей румянцем щеке,

Он, дивную птицу считая своею,

Ласкал в безотчётной тоске.

Исполнен таинственных чар обаянья,

Шептал он с любовью святой:


– По высшему праву любви, состраданья,

Он мой, Дэвадатта, он мой!

И только по этому праву отныне

Я буду владыкою вам!

Любви, милосердью, как вечной святыне,

Я силы и душу отдам!

Теперь я познал, что во мне шевелится,

Покоя мне что не даёт.

Тот, кто состраданью захочет учится,

Пример во мне верный найдёт.

Безмолвному миру я буду порукой,

О бедах его расскажу,

Уменьшу волну, затопившую мукой,

Страданья исток укажу.

Я вижу по блеску угрюмого взора,

Что брат недоволен... Тогда

С тобой, Дэвадатта, должны приговора

По праву мы ждать от суда.


И вот на совет собираются судьи,

Но спор между ними возник,

И вышел священник к весам правосудья –

Безвестный, но мудрый старик.


– Коль жизнь что-то значит, то тот, кто спасает

Рождённого, чтобы здесь жить,

Тот большим, знать, правом средь двух обладает

Чем тот, кто хотел жизнь убить.

Убийца испортить, разрушить стремится,

Спаситель – любить, сохранять;

Так пусть же Сиддхартхе достанется птица,

Ему справедливей отдать.


И все согласились с премудрым решеньем.

Когда же Сиддхартхи отец

Хотел к старику обратиться с почтеньем,

Исчез безызвестный мудрец,

И только твердил один сторож в тревоге,

Что видел змею на земле.

Так людям нередко являются боги,

Погрязшим в неволе и зле.

В крыле, беспощадной стрелою разбитом,

Прекрасного лебедя кровь

Зажгла в пробудившемся сердце к забитым,

К униженным братьям любовь.

Оправившись, лебедь в серебряной дали

Мелькнул и бесследно пропал,

И долго затем ни тоска, ни печали

Беспечной и чистой души не смущали:

Сиддхартха пышней расцветал.

И вот Шуддходана порой пробужденья

Природы решил показать

Ребёнку богатства несчётных владений,

Довольства и мира печать.

Туда, где дышала величьем, свободой

Его золотая страна,

Сливалось в гармонию сердце с природой,

И пышно царила весна, –

Туда он повёз возмужалого сына.

И с гордым довольством ему

Промолвил, мечтая и в нём властелина

Увидеть:


– Ты царь здесь всему.

Румянит заря небеса позолотой,

Мой сын, полюбуйся весной,

Взгляни, как исполненный мирной заботой,

Работает пахарь родной.

Он верит, что труд его, скромный и честный,

Не может пропасть без следа,

Что почва и милость щедроты небесной

Отплатит за время труда.

Взгляни на мои плодоносные нивы:

Какой беспредельный простор!

Когда для меня, мой наследник счастливый,

Заблещет печальный костёр,

Ты станешь несметных богатств властелином.

Теперь же любуйся весной;

Чарует цветами она по долинам

И песней крестьян разливной!


Пред ним, излучая благое сиянье,

Природа роскошно цвела.

Весь воздух пьянило растений дыханье,

Журчали ручьи без числа.

На холм он взошёл, пред святыми очами

Волшебный раскинулся вид:

Равнины, леса... Даль слилась с небесами...

Кой-где, как осколки зеркал под лучами,

Озёра... Всё блещет, горит,

Роскошных лугов зеленеют извивы,

Селенья ютятся у вод.

За плугом, взрыхляя обильные нивы,

Размеренно пахарь идёт.

Как в сетке, в плюще, там, где глуше и тише,

Купаясь в прохладе лесной,

И пагод, и храмов узорные крыши

Сверкают своей белизной.

Вон птицы щебечут, на солнце мелькая,

Как дети, увлёкшись игрой,

И к влаге зеркальной реки припадая,

Где рыбы мелькают порой.

Вон белая цапля уверенно твёрдо

Средь буйволов мощных идёт,

И бабочек нежных, как звуки аккорда,

Кружится цветной хоровод.

Распластанный ястреб повис, недвижимый,

В лазури небес голубой,

Где мчатся без устали, ветром гонимы,

Сребристые тучки толпой.

На солнце сверкают одеждой павлины,

В деревне, где свадебный пир

Готовится пышно, – довольства картины,

Спокойствие, нега и мир.

Везде ослепительно-яркие краски,

Всё трепетом жизни полно.

Казалось, что там, как в чарующей сказке,

Царило довольство одно.

Но глубже всмотревшись в цветущие розы,

Заметил царевич шипы.

Сверкали на них изумрудами слёзы

Живущих несчётной толпы.

Он видел: покорный тяжёлым заботам,

Усталостью, зноем томим,

Шёл с тяжким трудом, обливаяся потом,

Крестьянин за плугом своим,

И с шеей, натёртой ярмом беспощадным,

Тащился по пажитям бык;

И вид той картины на фоне отрадном

Казался царевичу дик.

Он видел, как голубь, пред тем ворковавший

С голубкой в зелёных кустах,

Добычею коршуна стал, трепетавшей

В его беспощадных когтях.

Здесь ящерка двух муравьёв проглотила

И с ними лесного клопа,

Но змею обедом сама послужила,

Там щуку схватила скопа.

Тот, кто убивал, убиваем был тоже,

И каждый другого питал.

На вечную драму стал мир вдруг похожим:

Дух смерти над жизнью витал.

Повсюду: в воздушном эфира пространстве,

В прозрачной, кристальной воде,

В лесу, на земле, почивавшей в убранстве, –

Убийство царило везде.

Над слабым, беспомощным царствовал сильный,

Жестокий и дикий закон!


– Так эту-то жизнь называл мне обильной,

Свободной и полною он?!

Рассеялся полог младенческой грёзы,

Душа просветлела моя!

Повсюду я вижу горячие слёзы

За каждый порыв бытия.

Я вижу теперь опечаленным взором,

Что в жизни, куда ни взгляни,

Нелепым, ужасным, кровавым узором

Сплелись злодеянья одни!

О боги! Правдивые, светлые боги,

Где ж милости вашей следы?!..


И сел он, поджавши скрещённые ноги,

Все радости стали чужды.

Сидел он, объятый немым размышленьем

О том, как угрюмую ночь

Рассеять над миром, каким искупленьем

Страданиям жгучим помочь?

Душа отдалась беззаветно стремленью.

Любовь овладела ей так,

Что в истинно-светлом пути ко спасенью

Он первый свершил уже шаг.


– Оставьте меня! – прошептал он тоскливо

Рабам неизменным своим. –

Все то, что я видел, обдумать, как диво,

Я должен, печалью томим!


В то время бесшумно в выси пролетали

Блаженные тени святых;

Все пятеро вдруг без движения встали,

И дрогнули крылья у них.


– Чья чистая сила к себе призывает

Из мира несчастья и зол?


И розовый, видят, над Буддой сияет

Короной царей ореол,

И слышат из рощи к ним голос взывает:


– О, риши! Сойдите к тому,

Кто миру поможет, кто луч испускает

Познанья в невежества тьму.


И духи, покорно внимая глаголу,

Забыв о заботах своих,

Слетели с дороги небесной вниз к долу

И пели ликующий стих.

Потом, лучезарными крыльями рея,

Они от земли поднялись,

Чтоб весть до богов донести поскорее,

Обрадовать горнюю высь.


На запад к холмам шло небесной тропою

Вниз Солнце, уж полдень прошёл,

Но под джамболановой кроной густою

Сиддхартху посланец нашёл.

Предавшись блаженной душой размышленью,

Как статуя, там недвижим

Царевич сидел под узорною сенью,

Заботливо древом храним.

Менялись все тени с движеньем Светила,

Но лишь джамболаны одной

Прохладная тень без движенья застыла,

Царевича скрыв с головой.

И слышен был шёпот из нежно-атласных

Цветов джамболаны:


– Пусть тень

Не двинется с места, будь ночь или день,

Пока на душе его горести сень

Жива в очертаньях неясных!

Книга вторая

Лишь только Сиддхартха достигнул счастливо

Восьмнадцати лет, три дворца

Построили царскому сыну на диво

По царственной воле отца:

Один – для зимы, весь был сложен из кедра,

Он тёплый; для лета – другой,

Из мрамора веял прохладою щедро;

Дворец для весны золотой:

Кирпичный, покрыт синей весь черепицей

И нежен, как юность сама.

Звались эти дивные замки-темницы

Шубха, Сурама и Рама.

Вокруг на приволье сады расцветали,

Журчали потоки, ручьи,

В мир рощи волной аромат разливали,

И пели в садах соловьи.

Сиддхартха там мог погулять на свободе,

Там мог он на каждом шагу

Пить негу, кругом разлитую в природе,

Как пчёлка пьёт мёд на лугу.

Там жил он, но грусти священной корона

Чело окружала, как тень,

Так облако ясного озера лоно

Туманит в задумчивый день.

Тогда, беспокойною мыслью тревожим,

Опять обратился отец

К своим приближённым и верным вельможам:


– Когда-то, – сказал он, – мудрец

Открыл мне, что сын мой, наследник мой милый,

Царём над царями взойдёт,

Могуществом славным и мощною силой

Прославить свой царственный род.

Но, может быть, он изберёт отреченья

И подвигов благостных путь?

Боюсь я, что эти мечты и стремленья

Проникли в невинную грудь.

Мудры вы. Скажите, как юного сына

Сдержать мне на благо судьбе,

Чтоб скипетр царственный мой властелина

Приял он в наследье себе?


Старейший советник сказал:


– Повелитель,

Покуда кипит его кровь,

Недуг этот слабый, как ангел хранитель,

Шутя, уврачует любовь.

Пусть женские чары пленят его душу:

Не знает царевич младой

Очей, что и море, и небо и сушу

Забыть заставляют порой,

Не знает красы золотых обаяний,

Ни уст ароматных, ни долгих лобзаний!

Средь нежных красавиц душою унылой

Воспрянет царевич опять:

Нет цепи для мысли, но волосом милой

Легко её можно сковать!


Советники мненье одобрили сами.

Но царь возразил на совет:


– Любовь выбирает своими глазами

Достойный вниманья предмет.

Что, если к красавиц прелестному саду

Царевич не будет влеком,

Решит, что забав ему этих не надо,

Ведь с ними мой сын не знаком?


Другой отозвался:


– Любви непреклонной

Для всех одинаков закон:

Одной из красавиц, намеченных в жёны,

Царевич наш будет прельщён.

Один обаятельный образ предстанет

Ему, как во сне божество:

Он дивной красой за собою поманит

И взоры и сердце его.

Послушай, о мой повелитель, совета:

Блистательный праздник устрой,

Пусть дочери шакьев на нём до рассвета

Себя потешают игрой.

Пусть юный царевич достойным награды

Сам щедро дары раздаёт,

И верь мне: из них для любви и отрады

Он по сердцу деву найдёт.

Так хитрый наш план будет им не замечен:

Красавиц ему созови

И выбор нам нужный уже обеспечен

Не нами, глазами любви.


Царь принял совет, и толпою беспечной

К дворцовым воротам спешат

Как в море, волна за волной быстротечной,

Красавицы с жаждой наград.

Волшебное зрелище! С низким поклоном

Красавицы после игры

Потупив глаза, проходили пред троном

И брали, краснея, дары.

Одна за другой, как гирлянда живая

Прелестных и чистых цветов,

Прошли пред Сиддхартхой достойные рая,

Но он был бесстрастно суров.

Последней к нему подошла Яшодхара,

Она была вся торжество.

Он вздрогнул, и краска, как пламя пожара,

Окрасила щёки его.

Стан дивный богини, походка Парвати,

В очах – необъятная власть.

Она создана для любви и объятий,

Она – упоенье и страсть!


Скрестив свои руки, с улыбкой спокойной

Спросила Сиддхартху она:


– Найдёт ли царевич подарок, достойный

Меня?


И светла как весна,

Потупясь, стоит перед ним Яшодхара.


– Я роздал подарки свои, –

Ответил царевич, – но этого дара

Вполне ты достойна. Возьми.


И, сняв ожерелье бесценное с шеи,

Он обвил ей стан трепеща:

Так вьётся вокруг серебристой лилеи

Зелёная ветка плюща.

И встретились их искромётные очи,

И пламя любви огневой

Блеснуло в них ярко, как звёздочки ночи,

Слетевшие в сумрак ночной.


Спустя много лет, просветлённого Будду

Спросил ученик:

– Почему

Любви этой ты покорился, как чуду?


И Будда ответил ему:


– Мы не были чужды друг другу: когда-то

Давно один юный стрелок,

У светлых истоков Ямуны, где свято

Стоит Нандадеви чертог,

Играл средь красавиц лесных безмятежно

На тучном цветущем лугу,

Они состязались друг с дружкой прилежно

В игре, красоте и бегу.

Стрелок был судьёю. Быстрей урагана

Те девы носились. Одной

Из астр венок дал, из перьев фазана

Венок подарил он другой.

Но та, что последней пришла по условью,

В глазах его первой была.

Он ей подарил своё сердце с любовью,

И белого крошку-козла.

И много счастливые лет скоротали

В лесу, от волнений вдали,

Разбить его полное счастье едва ли

Усилия смерти могли!

Как после бездождья сокрытое семя

Выходит на свет, так любовь

И зло, и добро, пережившие время,

На свет возрождаются вновь.

Стрелок тот был я, а прелестная дева –

Она. Роковой оборот

Рожденья и смерти, как участь посева,

Свершился: жизнь снова цветёт.


Советники царские видели чудо.

Они рассказали царю,

Как грустен был царственный отрок, покуда

Вдали не увидел зарю;

Как отдал царевич своё ожерелье,

Как взор его нежил без слов.

И царь улыбнулся и молвил в веселье:


– Послать к Яшодхаре послов!

Нашли мы приманку, чтоб сокола с неба

В итоге на землю спустить,

Нашлась всё же та, кто насущнее хлеба,

Чей взор его смог заманить.


Но издавна шед, исполняясь исправно,

Обычай у шакиев был,

Что тот лишь жених всех достойней, кто явно

Соперников всех победил.

Спросили избранной отца Супрабудду

И он отвечал:


– Я не прочь

Вручить молодому царевичу буду

Свою ненаглядную дочь.

Но много князей чужеземных и наших

Руки её просят давно.

Коль юный Сиддхартха сильней всех и краше,

Владеть ему ей суждено.

Но, право, не знаю, возможно ли это,

Ведь он отрешён от всего,

Прожив вдалеке от бурлящего света,

Где б развился навык его.


Задумался царь, беспокойством объятый:

Сиддхартхе ль, с девичьим лицом,

В стрельбе состязаться с стрелком Дэвадаттой,

С Арджуной и Нандой-бойцом?

Но молвил Сиддхартха с улыбкою ясной:


– Готов к состязанию я.

Отец мой, противники те не опасны.

Красавица будет моя!


Из всех городов и селений окрестных

Отважные шакьи пришли.

Все жаждут добыть в состязаниях честных

Светило шакийской земли.

В цветном паланкине, на золоторогих,

Цветами увитых быках

Явилась с родными невеста, у многих

Любовь пробуждая в сердцах.

Её женихи: Дэвадатта с Арджуной

И Нанда – гордились собой.

На белом Кантхаке соперник их юный

Явился, блистая красой.

Народные волны сливались, шумели,

Как бурное море в прибой.

Иное, чем царь они пили и ели,

Но равны с ним были душой.

Царевич взглянул на невесту с улыбкой,

Кантхака под ним заиграл,

И всадник, слетев со спины его гибкой

На землю, в восторге вскричал:


– О, тот не достоин жемчужины милой,

Кто всех не поборет сейчас!

На подвиг отважный помериться силой

Зову я, соперники, вас!


Тут Нанда ему предложил состязанье

В стрельбе. Барабан далеко

Отнёс он, и равное с ним расстоянье

Арджуна избрал. Но, легко

Стреляя из лука, мишень Дэвадатта

Всех дальше поставил. И вот,

Сиддхартха, чтоб выиграть стрельбы у брата,

Свою ещё дальше кладёт.

Звенит тетива, стрелы прочь полетели,

Вот Нанда пробил барабан,

Арджуны стрела проложила путь к цели,

И пуст Дэвадатты колчан:

Стрела его сразу пробила в мишени

Насквозь два труднейших значка,

И криком восторга, и гулом хвалений

Толпа отличила стрелка.

Но тут золотым покрывалом закрыла

Глаза Яшодхара, грустя.

Чтоб только не видеть, как юноша милый

Даст промах...

Сиддхартха, шутя,

Взял лук камышовый, тот лук, что сгибали

Лишь мощные только стрелки...

Звенит тетива... Вдруг, концы задрожали

И лук разлетелся в куски.


– Не с этой игрушкой любовь несравненной

Я должен сейчас приобресть.

Лук дайте другой со стрелой окрыленной.


Тут кто-то ответил, что есть

Средь древних сокровищ старинного храма

Лук Симхахану, но досель

Никто не умел с тетивою упрямой

Управиться: выстрелить в цель.


– О, это оружье достойное война! –

Воскликнул божественный вдруг. –

Несите его!..


Принесли, и спокойно

Царевич попробовал лук.

Оправленный в золото лук был из стали.


– Пустите стрелу эту вдаль. –

Сказал он.


Соперники лук этот взяли –

Увы, не погнулася сталь.

Царевич нагнулся, слегка, без усилья

Его тетиву натянул,

И издал лук, точно орлиные крылья

В умолкнувшем воздухе, гул.


– Что это за звуки? – спросили больные,

Оставшись невольно в домах.


– Лук Симхахану, – им сказали, – впервые

Звенит у Сиддхартхи в руках.


И выбрал царевич стрелу из колчана,

Пустил её в цель, и она,

Пройдя насквозь кожу его барабана,

Ушла далеко, не видна.

Потом состязанье мечей началося.

И вот Дэвадатта мечом

Рассёк сразу пальму, красавца – колосса,

В шесть пальцев в стволе, а потом

Соперник Арджуна – в семь пальцев, а третий

Нанда – в девять пальцев. Тогда

Две сросшихся пальмы, питомцев столетий,

Сиддхартха рассёк без труда.

Удар был так силен, что пальмы стояли

Недвижно. Нанда с торжеством

Вскричал:


– Он дал промах!


Невеста в печали

Сидела с закрытым лицом.

Но боги в то время неслись над землёю.

Повеял слегка ветерок,

И пальмы, сражённые мощной рукою,

Упали, дрожа, на песок.

Потом привели им коней быстробежных.

Как ветры степные, легко

Помчалися шакьи, но всадников смежных

Оставил один далеко:

Сиддхартха их всех обогнал без усилья,

И Нанда промолвил:


– С конём

Таким, как Кантхака, орлиные крылья

Лишь могут поспорить вдвоём.

Пусть дикую лошадь дадут нам обоим.


И слуги приводят коня:

Глаза его полны и страхом, и зноем,

И весь он из бурь и огня;

Седло не касалось спины его стройной,

Копыта не знали подков.

Три раза на землю дикарь беспокойный

С себя повергал ездоков,

И только Арджуна рукою умелой

Сдержал на минуту его.

Цепь сброшена... Славится шакия смелый,

Но кратко его торжество.

Животное вдруг обернулось, зубами

Схватило Арджуну, и вот

Отважный ездок у коня под ногами...

В смятении царь и народ.

Арджуну спасли. Но коня исполина

Вновь в цепи велят заковать.


Народ взволновался:


– Нет, царского сына

До смерти нельзя допускать!


Но молвил царевич:


– Снимите оковы.


Он лошадь за чёлку берёт

И гладит по бёдрам, и пленник суровый

Пред ним свою голову гнёт.

Почуяв властителя в нём, величаво

Идёт он послушной стопой...

И дрогнула площадь от возгласа:


– Слава

Тебе, победитель-герой!


Тогда Супрабудда, отец Яшодхары,

Воскликнул:


– Сбылися мечты!

Ты был всех милее душе моей старой,

Теперь всех достойнее ты!

Неведомым чудом иль силой молитвы

Тебе удалося – бог весть –

В садах, среди роз и мечтаний для битвы

Отвагу и мощь приобресть.

Бери же, царевич, прекрасную в жёны,

Мою Яшодхару бери!..


И встала она, как цветок благовонный,

С улыбкой нежнее зари.

Из могры цветущей венок ароматный

Взяла и к Сиддхартхе идёт...

Царевич сияет красой благодатной,

Как ясного утра восход.

И вот, перед ним преклоняясь с весельем,

Она открывает покров.

И нежным венком, как цветным ожерельем,

Венчает Сиддхартху без слов,

И прячет головку на грудь его страстно,

И пылко, любви не тая,

Она говорит горделиво и ясно:


– Царевич, возьми, я – твоя!


И вот, когда много уж лет миновало,

У Будды спросил ученик:


– Скажи, почему, точно ночь, покрывало

Скрывало красавицы лик,

А поступь её так была горделива?


И Будда ему отвечал:


– Тогда я ещё не постиг это диво,

Но взор мой в него проникал.

Свершило свой круг колесо роковое

Рожденья и смерти, и вновь

С ним к жизни опять возвратилось былое:

Событья, дела и любовь.

Прошли мириады крылатых столетий

С тех пор, как в трущобе лесной,

Средь гор Гималайских я, Будда, на свете

Жил в образе тигра. Порой,

Следил из травы я светящимся оком

За стадом газелей средь скал,

А ночью, лишь звёзды блеснут над востоком,

Добычу я жадно терзал.

Средь топей, в густых тростниках, я тигрицу

Однажды увидел; она

Являла собою лесную царицу,

Была высока и черна,

Как то покрывало, которым когда-то

Невеста скрывала красу,

И полосы, точно колечки из злата,

Сверкали на самке в лесу.

Желая тигрицу прельстить, меж собою

Мы бились до смерти, пока

Не пали в крови, утомяся борьбою

Соперники в тень тростника;

И помню, мурлыча, красавица бодро,

Ласкаясь, ко мне подошла,

Слегка облизала вспотевшие бёдра

И гордо за мною пошла.

Везде колесо возрожденья и смерти

Вращает событья в своей круговерти:

Вверху и внизу, средь богов и зверей,

И этот закон также прав для людей.


Лишь Овна созвездие вниз заглянуло

С лазурного неба на мир,

Был дан среди игр и весёлого гула

Блестящий, торжественный пир:

Поставили трон золотой, разостлали

Ковёр, возложили венки,

И алою лентой влюблённым связали

Две нежных дрожащих руки.

Пирог разломили, рассыпали зёрна

Жемчужного риса, потом

Две тонких соломки пустили проворно

В священный сосуд с молоком:

Соломки, сходясь, означают собою

До смерти любовь. Вкруг костра

Три раза потом обошли чередою,

И сделали много добра

Несчастным и нищим... в украшенном храме

Пропели священный мантрам,

Связали счастливцам одежды узлами,

Дары предложили богам.

И вновь Супрабудда сказал:


– Несравненный

Царевич! Покорный судьбе,

Мою Яшодхару, цветок мой бесценный,

Вверяю для счастья тебе.

Теперь та, кто нашей была безраздельно,

Становится только твоей.

Будь добрым к ней, ныне она ведь отдельно

Живёт в тебе жизнью своей.


Тогда Яшодхару под гимн вдохновенный,

Волнующий душу и кровь,

В объятья Сиддхартхи ведут... Во вселенной

Повсюду им вторит любовь.

Но царь преисполнен иною мечтою:

Для юной счастливой четы

Велит он построить дворец – красотою

Всех выше чудес красоты,

Чтоб этот дворец средь садов возвышался

На пышном холме и ручей

Рохини, что с Гангом священным сливался,

Катился пред ним меж камней.

На юге гирляндой небесного цвета,

Стеной тамариндов и роз

Дворец Вишрамван оградился от света,

От мира печали и слёз.

Здесь пели красиво беспечные птицы

Вдали от печали и зол,

Сюда доносилось волненье столицы,

Как будто жужжание пчёл.

На север вершин Гималайских уступы,

Казалося, страстно рвались,

Сомкнувшись в безмолвные, гордые группы

С земли в безмятежную высь.

Утёс за утёсом, взвиваясь над бездной,

Как мысль, восходя в высоту,

Беседовал с небом в полуночи звездной

Про счастье, любовь, красоту.

А там, под чертою снегов вековечных,

Ревниво храня чудеса,

В плаще облаков то румяных, то млечных,

Тянулись глухие леса.

Тут пенились бурно потоки, сверкая,

Как страшных чудовищ несметная стая.

А ниже – зелёные острые хвои,

Леса палисандров, где эхо без слов

Мешает в таинственный хаос порою

Фазанов призыв и пантер страшный рёв.

А вот и равнина в цветочном уборе,

Как будто церковный ковёр,

У ног алтаря на священном просторе

Кадит она в горний простор.

И царь приказал пред картиной нетленной,

Волшебной и чудной, как сон,

Построить дворец Вишрамван несравненный

С кольцом драгоценных колонн.

На стройных столбах красовались, как змеи,

Древнейших времён письмена,

В них и Драупади, и Сита, и феи,

Радха, Хануман и Кришна.

А в средних вратах, хобот свой изгибая,

С сияющим диском, с жезлом,

Податель богатства и мудрости рая,

Ганеша сидел за столом.

За садом был двор: там резные ворота

Из мрамора, грань – бирюза,

Цветной алебастр в дверях, позолота –

Повсюду ласкали глаза.

Чрез эти врата, красотою лелеем,

Шёл путник в покои дворца

По лестницам чудным, сквозным галереям,

Не видя чертогу конца.

Среди колоннад по коврам шелковистым

Он шёл очарован... Вокруг

Фонтаны журчали, дождём серебристым

Снабжая искусственный луг.

Средь лотосов нежных и роз горделивых

Бассейны с прозрачной водой,

В них стаи нарядные рыбок игривых

Резвились, блестя чешуёй.

Скакали по скалам и нишам газели,

Щипали у роз лепестки.

Красивые птицы без умолку пели,

Порхали кругом мотыльки.

И гамом, и свистом наполнен был воздух.

Павлины гордились хвостом,

Зелёные голуби нежились в гнёздах,

И цапли бродили кругом.

Кривлялись вдали обезьяны, и смело

Средь дивных цветов, у ручья,

Где выхухоль робко резвилася, грела

Холодные кольца змея.

Согласной любовью и миром дышали

Его обитатели все,

И дни золотые в дворце пролетали

В покое и дивной красе.

Но кроме прекрасных растений, животных,

Царевич повсюду встречал

Красивые лица людей беззаботных,

Кто взор его не омрачал.

Учтивая речь, быть полезным стремленье –

Всё это он в них находил,

И каждый стремился продлить наслажденье,

Которым царь сына снабдил.

В такой атмосфере гармонии полной

Сиддхартхи жизнь мирно плыла

Вдоль прочного берега неги истомной,

Которым царевна была.

В приветливых, дальних покоях чертога

Таился ещё уголок:

Покоя прекраснее даже для бога

Никто бы построить не мог.

Передней служила квадратная зала,

А куполом ей – небосвод.

В бассейнах из мрамора нежно журчала

Вода с Гималайских высот.

Ступени, края и карниз в водоёме

Блестели агатом. Лучи

Горячего солнца чуть гасли в истоме

И были не так горячи.

И всё усыпляло тревожное чувство:

Царила кругом полутень.

Пред спальней, пленительным чудом искусства,

Рдел негою вечера день.

Там свет благовонных лампад разливался

По тканям прозрачных завес

И робко в коврах звездоносных купался,

Как в пологе тёплых небес.

Здесь ночь сочеталась с полуденным светом,

И веял прохладный зефир,

Сливая свой шёпот, дышавший приветом,

С волшебными звуками лир.

Там ночью и днём подавались бессменно

Избранные яства, плоды,

Печенья и вина с душистою пеной

И шербет, закованный в льды.

Там рои прислужниц, певцы и певицы

Служили прекрасной чете,

Они навевали им сны на ресницы

И пели хвалу красоте.

Когда ж просыпался царевич, рабыни

Игрою и танцами вновь

Его возвращали к прекрасной богине,

Будили дремавшую кровь.

И полные страсти сливались напевы

С движением девственных рук,

И струны звенели, и чудные девы,

Как феи, кружились вокруг.

Чампаки и мускус струёй благовонной

Вокруг разливали свой дым,

И снова в объятья царевны влюблённой

Он падал, желаньем томим.

Так жил он беспасмурной жизнью блаженной,

И царь повелел: во дворце

Никто чтоб юдоли не выказал бренной,

Не вспомнил о скорбном конце.

И если танцовщица или певица

Впадала порою в печаль,

Иль кудри её начинали сребриться,

Иль ножка срывалася, – вдаль

От этого рая её увозили.

Чуть сада коснётся рассвет,

Садовники тут же его обходили,

Следя, чтобы свежим был цвет.

Коль роза подвяла – её убирали,

Коль листья подсохли – их прочь,

И в дальнем углу отыскалась б едва ли

Тень смерти, будь день или ночь.

А те предавались немедленно казни,

Кто смел намекнуть во дворце

О мире страданий, печали, боязни

И смертного грустном конце.

И царь размышлял:


– Если сын мой прекрасный

Всю юность свою проведёт

Вдали от сомнений и мысли опасной,

Вдали от житейских забот, –

Быть может, его назначенье изменит

Капризный, бессмысленный рок,

И он поневоле величье оценит

И царский оденет венок.


Вкруг этой темницы, где сладкому плену

Служила любовь, красота,

А крепкой оградой – блаженство, он стену

Велел возвести... Ворота

Тройные, литого железа и стали,

Такие, что только с трудом

Сто сильных привратников их отворяли,

И шум раздавался кругом

За пол-иоджаны... Сквозь эти ворота

Не смел никто выйти, войти,

Не смела проникнуть печаль и забота,

И даже царевич пройти –

Была в том объявлена царская воля,

Такая Сиддхартхе досталася доля.


Книга третья

И в этом приюте любви и забвенья

Жил Будда. Не знал наш господь

Ни бедности горькой, ни зла, ни сомненья,

Ни мук, разрывающих плоть.

Но, как иногда по волнам океана

Блуждает во сне человек

И утром, усталый от бурь и тумана,

Выходит на сумрачный брег,

Так, часто, заснув на груди своей милой,

Он вскакивал с криком в бреду:


– О мир мой! Мой мир! Слышу вопль твой унылый,

Всё слышу! Всё знаю! Идy!


– О, мой государь, что с тобою? – в испуге

Шептала, бледнея, она.


Сиддхартха спешил улыбнуться супруге –

Улыбка была холодна,

Но взоры блестели святым состраданьем,

Лицо озарялось небесным сияньем.


Однажды рабы на порог положили

Огромную тыкву, на ней

Звенящие струны натянуты были,

Чтоб ветер, летя из аллей,

Играл на них песни свои... Запорхали

Порывы ветров по струнам,

И звуки нестройные все услыхали,

И только Сиддхартха в глубокой печали

Внимал песнопевцам-богам:


– Мы ветра легкокрылого

живые голоса.

Вздыхает о покое он

и молит небеса.

О, смертный! Знай, что жизнь твоя

подобна ветру, в ней

всё – буря, стон, рыдание,

борьба слепых страстей.


К чему, зачем мы созданы?

Откуда жизни ключ

Взялся? Куда стремится он,

мятежен и кипуч?

Мы, духи, также вырвались

из бездны пустоты.

Зачем живём, страдаем мы,

волнуемся, как ты?


Скажи, какое счастие

любовь тебе дарит?

Она – сиянье краткое

среди могильных плит.

Подобно ветру буйному

изменчива она.

Её волненья вечные –

звенящая струна.


О, Майи сын, ты слышишь ли,

мы стонем на струнах:

Веселья не рождаем мы

в измученных сердцах.

Под солнцем всюду видим мы

лишь море слёз и мук,

В молитве скорбной сложенных

второе море рук.


И стонем, и смеёмся мы

над слабостью людей.

Жизнь – призрак, и привязаны

одни безумцы к ней.

Сдержать её не властны мы,

как в небе облака.

Она течёт, волнуяся,

как бурная река.


Но ты, ты, предназначенный

спасти весь род людской,

Спеши! Тебя ждёт мир слепой,

измученный борьбой.

О, Майи сын, восстань! Проснись!

Твой близок, близок час!

Над миром утопающим

свет истины погас.


Мы ветра беспокойного

живые голоса,

Тоскуя, мы проносимся

чрез горы и леса.

Оставь любовь мятежную

и сжалься над людьми.

Брось роскошь! За страдающих

страдание прими.


Тревожа струны звонкие,

мы вздохи шлём тебе,

Тебе, не осквернённому

в мучительной борьбе.

Летая здесь незримыми,

с тобою говоря,

Смеёмся мы над дивными

забавами царя.


В другой раз царевич с женой Яшодхарой

Внимал, как одна из певиц

Их тешила дивною сказкою старой...

День гас... Щебетание птиц

Смолкало... Смягчались вечерние краски...

А голос певицы звучал:

И вторила лютня чарующей сказке,

Как ветром разбуженный вал.


Она говорила о странах далёких,

Где бледные люди живут,

Где солнце в волнах океана глубоких

Находит ночлег и приют,

О дивном коне, о любви говорила...

Царевич вздохнул и промолвил уныло:


– В прелестном рассказе мне ветра напевы

Напомнила Читра. Так пусть

Жемчужина будет наградой для девы,

Навеявшей тихую грусть!

А ты, Ясодxapa, жемчужина рая,

Скажи мне: ты знаешь страну,

Где видно, как солнце, блестя и сверкая,

В морскую идёт глубину?

И есть ли сердца там, подобные нашим?

Быть может, в них царствует ночь?

Мы здесь веселимся беспечно и пляшем,

А им бы могли мы помочь!

Ах, часто, когда лучезарен и светел

Диск солнца с востока встаёт,

Я думаю: кто его первый там встретил,

Какие там нравы, народ?

И часто, прильнувши к груди твоей знойной,

В тоске созерцая закат,

На запад пурпурный, на запад спокойный

Я с солнцем умчаться бы рад.

Там, верно, достойны участия братья,

К ним рвусь я в желаньях моих.

И даже твои поцелуи, объятья

Забыть не заставят о них.

О, Читра! Ты знаешь те дивные страны.

Скажи, где добыть мне коня,

Чтоб он через сушу, моря, океаны,

Понёс, как на крыльях меня?

Ты душу мою взволновала рассказом.

За сутки езды на коне

Отдам я дворец, чтоб пытующим глазом

Увидеть вселенную мне.

Нет, лучше хотел бы орлом я родиться...

На пик Гималайских высот,

Где снег на вершинах зарёй золотится,

Я б смелый направил полёт.

Оттуда я, полон возвышенной цели,

Все земли бы видел окрест.

Скажи, отчего я не знаю доселе

Ни чуждых народов, ни мест?

Скажите! Узнать наконец это надо,

Что там за воротами нашего сада?


Один из придворных ответил:


– Селенья

И город, а дальше – поля,

За ними – царя Бимбисары владенья,

А там и большая земля.

Она занята несчислимым народом.


И молвил царевич Чанне:


– Довольно! Запрячь колесницу! С восходом

Увижу я всё не во сне!


И весть та до слуха дошла Шуддходаны.

И царь объявил всем:


– Пора

Увидеть Сиддхартхе подвластные страны

И подданных. Завтра с утра

Пошлите глашатаев в город. Скажите,

Чтоб в радостный вид привели

Повсюду жилища, чтоб грустных событий

Не видел наследник земли,

Чтоб вплоть до дальнейших моих повелений

Скрывались калеки в дому,

Чтоб зрелища смерти, страданий, мучений

Осталися чужды ему.


И после такого приказа дороги

Расчистили слуги кругом,

Хозяйки, дома разукрасив, пороги

Посыпали красным песком.

Повсюду венки заблистали, букеты

И флаги. У каждых дверей

Стояли, в златые одежды одеты,

Богов изваянья, царей.

Бог Сурья стоял разукрашенный всюду,

И роскошью город подобен был чуду.


Глашатаи с гонгом под звук барабана

Кричали:


– Внимай, о народ!

Наш светлый властитель, наш царь Шуддходана

Тебе приказанье даёт:

Пусть город наш ныне всем кажется светел.

Пусть всюду веселье кипит,

Чтоб юный царевич Сиддхартха не встретил

Печали, нужды и обид!

Пусть дома сидит и больной, и калека,

Нельзя проводить похорон,

Чтоб мёртвого он не видал человека,

Чтоб видел лишь доброе он.

Пусть все исполняют указ сей сполна,

Пока не взойдёт в ночном небе Луна.


И город весь был разукрашен прилежно,

Когда в колеснице резной

Сиддхартха въезжал на быках белоснежных

В ворота столицы родной.

И видя всеобщий восторг, безотчётно

Царевич душой просветлел:

Любя, ему все улыбались охотно,

Как будто все жили кругом беззаботно,

Всем выпало счастье в удел.


– Мир чуден! За что простирает объятья

Мне этот трудящийся люд?

За что мне все милые сёстры и братья

Подобную честь воздают?

Малютка бросает цветы из кошницы...

Прошу, поднимите дитя,

Пускай он со мной в расписной колеснице

Проедет, смеясь и шутя.

Владыкою быть в этом царстве отрада.

Как добр этот славный народ!

Как мало ему для веселия надо,

Как скромно он всюду живёт!

За эти ворота вези меня Чанна!

Хочу я узнать, наконец,

Весь мир этот дивный!.. Мне грустно и странно,

Что я так любил свой дворец!


Под крики восторга, с живыми мечтами

Царевич свой путь продолжал.

Народ ликовал и с весельем цветами

Дорогу его осыпал.

И дальше по воле царя все дороги

Веселием были полны.

Казалось, заботы, печаль и тревоги

Не трогали этой страны.

Но вдруг, на пути из лачуги несчастной

Навстречу им вышел старик,

Он весь был разрушен болезнью ужасной,

Но к мукам несносным привык.

Сквозь дыры лохмотьев виднелося тело:

На высохших, острых костях

Иссохшая кожа, как тряпка, висела.

От слёз потускнели в глазах

Рассудок и воля... Все члены дрожали...

Он руку свою прижимал

К груди, где рыданья волной клокотали...

Несчастный старик чуть дышал...


– Подайте убогому, добрые люди! –

Молил он! Услышьте меня...


Но вырвался кашель из сдавленной груди,

И нищий умолкнул, стеня.

Умолкнул, но полный безвыходной муки,

Он всё ещё к ним простирал,

Как цепкие ветви, иссохшие руки,

Прохожих без слов умолял.

Придворные нищему крикнули грозно:

– С дороги! Царевичу путь!

С дороги, несчастный!


Но было уж поздно:

Его не успели столкнуть.

Царевич мгновенно заметил калеку.


– Оставьте! Оставьте его! –

Вскричал он. – О, Чанна, гляди, человеку

Подобное здесь существо!

Подобное только... Я знаю, не может

Так быть человек удручён...

Он дряхл... Или горе несчастного гложет?..

Он худ... Или голоден он?


– Я при смерти, – шепчет со стоном несчастный.


– Скажите, что значат слова:

«Я при смерти»? Нет, этот образ ужасный

Не близкого нам существа!


Возница ответил:


– О, нет, пред тобою

Стоит человек. Правда, он

И беден, и худ, и измучен борьбою,

И старостью тяжкой согбён.

В глазах его воля людская погасла,

Все соки года унесли,

В светильнике нет драгоценного масла,

Лампада в грязи и в пыли.

Одна лишь светильня чадит, догорая:

То искорка жизни глухой.

Вот старость, царевич. Но ты, не внимая,

Иди своей светлой стезёй.

С тех пор уж десятки годов миновали,

Как полон он был красоты.

Глаза его искры веселья метали,

Он так же здоров был, как ты.


– Ужель это может с другими случиться? –

Прервал тут царевич его.


– О, мой повелитель! – ответил возница –

Никто не минует сего.


– Ужели и я, и моя Яшодхара,

Коль жизнь наша будет долга,

Ужели и мы будем дряхлы и стары,

И мы, и Джалини, Ганга,

Малютка Хаста и дитя Гаутами!


– Да, царь мой, – ответил Чанна, –

Всё то же, конечно, должно быть и с нами...


И, вздрогнув, царевич сказал со слезами:

– Довольно! Вся жизнь мне ясна!


И вот возвратился Сиддхартха обратно,

Исполненный тягостных дум.

В душе его скорбь разрослась необъятно,

И лик был тосклив и угрюм.

Ни сладкие яства, ни ласки царицы,

Ни лучшие перлы земли,

Ни рои танцовщиц, мелькавших как птицы,

Сиддхартху развлечь не могли.


Но вот Яшодхара спросила, тоскуя:


– О, мой повелитель, ответь,

Ужели любовью своей не могу я

Холодного сердца согреть?


И грустно ответил он:


– О, дорогая!

В тебе вся услада моя,

Но сердце скорбит, что отрада святая

Не вечна во мгле бытия.

Мы будем с тобою и дряхлы, и стары,

Застынет в сердцах наших кровь,

Со сладких, божественных уст Яшодхары

Не буду впивать я любовь.

И, если бы, слившись друг с другом устами,

Старалися мы удержать

И жизнь и любовь день и ночь – между нами

Всё ж явится время как тать,

И страсть мою властно оно уничтожит,

Прогонит желание прочь,

И радостный блеск красоты твоей сгложет.

Так злобная, чёрная ночь,

Подкравшись к вершинам, где снег искрометный

Блистает игрой жемчугов,

На них налагает рукой незаметной

Печальный и серый покров.

Всё это узнал я, и сердце всецело

Стремится избавить теперь

От грозного времени слабое тело,

И слабость любви от потерь.


И всю эту ночь просидел он угрюмо,

И сон отгоняла пытливая дума.

Но страшные сны шли к царю Шуддходане.

Так в первом увидел он сне

Красивое знамя, на пурпурной ткани

Знак Индры был: солнце в огне.

Вдруг буря дохнула с угрозой суровой,

Разорвано знамя, и вот

Теней рой обрывки от ткани шелковой

На запад несёт от ворот.

Потом десять мощных слонов ему снились,

На первом – наследник царя.

Торжественно к югу они устремились,

И бивни, и стопы слонов серебрились,

Под шагом дрожала земля.


Затем ослепила блистающим светом

Четвёрка ужасных коней,

Из рта извергали огонь они с пеплом,

Валил белый дым из ноздрей,

И резво скакали они в колеснице,

В которой Сиддхартха был мощным возницей.


В четвёртом кошмаре златое приснилось

Ему колесо, и на нём

Какая-то надпись, сверкая, змеилась,

Оно ослепительно быстро катилось

Под музыку с ярким огнём.


А в пятом вот что увидал Шуддходана:

Меж гор и столицы стоял

Большой барабан, по тому барабану

Царевич жезлом ударял,

И грохот, подобный громовым раскатам,

Летел к небесам, благодатью объятым.


В шестом страшном сне башня вверх устремилась,

Над городом быстро росла

И под облаками лишь остановилась.

Царевича башня несла.

Бросал он сокровища сверху повсюду,

И к башне весь мир подходил,

А он раздавал не жалея всё люду,

И все, кто искал, находил.


В седьмом сне услышал он вопли и стоны

Шести мудрецов, что навзрыд

Рыдали, как будто идут похороны,

И рот их руками прикрыт.

И сильно зубами они скрежетали,

Как будто бы ценное что потеряли.


Такие семь снов увидал Шуддходана.

Никто из его мудрецов

Рассеять не мог рокового тумана –

Найти толкование снов.

И в гневе воскликнул владыка:


– Несчастье,

Быть может, грозит всей стране,

И нет мудреца, чтоб пророческой властью

Помог избежать его мне!


И всюду печаль разлилася, как море.

Никто его снов не постиг.

Но скоро рассеять суровое горе

Явился безвестный старик.

В звериные шкуры закутанный, властно

Сказал он:


– Ведите меня

К царю. Я ему все видения ясно

Открою в течение дня.


И, выслушав сны от царя, неизвестный

С глубоким поклоном сказал:


– Да будет прославлен приют твой чудесный,

Откуда прекрасней, чем с тверди небесной,

Спасительный свет засиял.

Не горе, но радость несут семь видений:

Как знамя, где видел ты знак

Небесного Индры из горних селений

Повержено на землю, так

Падёт одряхлевшая вера, и семя

Иной, новой веры взойдёт.

Богов изменяет бесстрастное время,

Приходит всему свой черёд.

Слоны, потрясавшие землю ногами, –

То мудрости десять даров.

Царевич с великими теми дарами

Уйдёт из-под царских шатров.

Четыре коня в золотой колеснице –

Его добродетели... Знай:

Они растворят ему двери темницы,

Откроют очам его рай

И вывезут из перепутья сомнений

На путь благодатных для всех изменений.

Затем колесо драгоценное, это

Святой и премудрый закон,

Его во все стороны мрачного света

Покатит властительно он.

Большой барабан, прогремевший сурово

С земли до небесных высот, –

То гром благовестный победного слова,

Которое мир потрясёт.

А башня до неба – величие Будды.

И те самоцветы, что чтут, –

То истины светлой нетленные груды,

Что люди и боги так ждут.

А шесть мудрецов, рты в рыданьи прикрывших, –

То главных шесть учителей,

Которых твой сын посрамит как забывших

Предания истинных дней,

Он речью своей убедит безответно,

И станет их глупость под светом приметна.

Возрадуйся, царь! Его светлым владеньям

Не будет под солнцем границ,

А рубище странника, полное тленьем,

Дороже златых багряниц.

Вот что означают, владыка, виденья.

Неделя пройдёт и придёт исполненье.


Так молвил властителю странник смиренный

И, трижды коснувшись земли,

Ушёл... Царь послал ему дар драгоценный,

Но старца рабы не нашли.


– В храм Чандры вошли мы, и тотчас оттуда

Сова улетела, – рабы

Царю донесли, как великое чудо.


Так часто по воле судьбы

Являются смертным в житейской дороге

Глубоко-премудрые, светлые боги.

Был царь удивлён и испуган рассказом.

Чтоб сердце Сиддхартхи привлечь

К красавицам нежным, к пирам и проказам,

Чтоб в нём сладострастье разжечь,

Он снова блистательный праздник устроил,

Где не было тени забот,

И строгую стражу на время удвоил

У крепких дворцовых ворот.

Но кто заградит путь судьбе неизбежной?

Царевича душу влекло

Вновь жизнь увидать с суетою мятежной.

Ту жизнь, что рекой бы катилась безбрежной,

Когда бы не горе и зло.


– Отец мой, дозволь, о, дозволь, умоляю! –

К владыке Сиддхартха взывал, –

Увидеть народ мой и город!.. Я знаю,

Что всё, что я видеть так страстно желаю,

От взоров моих ты скрывал!

Ты с нежной заботой приказывал слугам

От глаз моих всюду сокрыть

Всё то, что могло бы мне душу испугом,

Тревогой иль грустью смутить.

Ты жизнь показать мне стремился забавной,

Но ясно я вижу теперь,

Что это не так... О, отец мой державный,

Позволь мне всё видеть. Поверь,

Когда ты мне дашь разрешенье украдкой

Покинуть дворец мой и сад,

Я снова, довольный раскрытой загадкой

И мудрый, вернуся назад.

Отец мой, мне тяжко скрываться здесь доле.

Позволь! О, позволь побывать мне на воле.


И царь так сказал приближённым:


– Быть может,

Прогулка такая ему

Загладить все горести первой поможет:

Так сокол, попавший в тюрьму,

Сначала пугливо глядит на свободе,

Но скоро с ней свыкнется он...

Прошу об одном лишь: следите в народе,

Чем будет царевич смущён!

Лишь ночь миновала и полдень румяный

Погас за горой, из дворца

Вновь вышел царевич наш с преданным Чанной

По воле верховной отца.

Но строгий привратник, открыв им ворота

Не знал, что в одежде купца

Скрывался царевич и с ним ещё кто-то

В убогой одежде писца.

И вот пешеходы обычной дорогой,

Мешаясь с толпою, идут,

Знакомясь с весельем, печалью, тревогой,

Всё видя: и праздность, и труд.

По улицам пёстрым и шумно, и живо.

Тут, ноги скрестивши, сидят

Купцы среди хлеба. На солнце красиво

Нарядные ткани горят.

Звеня кошельком, покупатель блуждает,

Торгуется, смотрит товар.

Возница кричит и к себе зазывает.

Все заняты: молод и стар.

Носильщики громко поют. Тут лениво

Верблюды на солнце лежат.

Там женщины вёдра несут с водолива

В толпе черноглазых ребят.

Тут мухи над лакомством вьются роями,

А ткач, за рабочим станком,

Сидит, колесо разгоняя ногами,

И резко скрипит челноком.

Там жёрнов гудит, растирающий зерна.

Собаки объедки грызут,

И кирку с копьём накаляет у горна

Кузнец работящий. Поют

Вслух мантры шакийские дети в их школе,

Иль учат богов имена,

Усевшись вкруг гуру. Красильщик на воле,

Матерьи доставши со дна

Глубокого чана, на солнце развесил

Для сушки. Солдаты идут,

Оружьем гремя, кто печален, кто весел.

Верблюды вожатых везут.

Проходят брахманы, гордяся собою,

А кшатрий – воинственно, вот

И шудра под тяжестью дел трудовою

Смиренно куда-то идёт.

Сгрудившись собрался испуганный зритель,

Где страху толпы вопреки

Живыми браслетами змей укротитель

Обвил себе обе руки,

На тыквенной дудке тихонько играет

И злобную кобру плясать заставляет.

А там, на конях разубранных, под гром

Ликующих труб провожают

В цветном балдахине в сияющий дом

Невесту... Поют и играют.

Жена, чтобы мужа увидеть скорей

Иль милого сына, приносит

Дары свои к храму, и там у дверей

Принять их заботливо просит.

Тут смуглые медники молотом бьют

О звонкий металл и на диво

Лампады, кувшины свои создают...

Всё шумно, тревожно и живо!

Но вот уже стены и храм обойдён,

Минули и мост. Вдруг с дороги

Послышался слабый и жалобный стон,

И вздрогнул царевич в тревоге.


– О, добрые люди, подняться нет сил...

Подайте мне помощи руку! –

Какой-то несчастный прохожих молил.


Тупую предсмертную муку

Всецело являло его существо.

Он потом покрыт был холодным

И силился встать, но усилья его

Слабели в порыве бесплодном.

Все члены дрожали. Он падал, стеня

И только молил:


– Пожалейте меня!


Сиддхартха услышал несчастного пени

И быстро к нему подбежал;

Он голову в струпьях привлёк на колени

И нежной рукою ласкал,

И спрашивал:


– Брат мой, скажи, что с тобою?

О, Чанна, ответь, почему

Не может ни встать он, ни двинуть рукою?


И Чанна ответил ему:


– Царевич! Какой-то болезнью ужасной

Он весь поражён. Погляди,

Как корчится в гибельных муках несчастный:

В его истомлённой груди

Когда-то ключом благодатным кипела

Горячая кровь, как у нас,

И сердце стучало свободно и смело,

Но пробил убийственный час –

Он должен погибнуть. Смотри, он трепещет,

Уж взор его кровью налит,

Он тягостно дышит, зубами скрежещет,

И весь от болезни горит.

Он рад умереть бы, но слабое тело

Живёт и страдает, пока

Болезнь не окончит ужасного дела,

И смерти холодной рука

Его не коснётся. Тогда его жилы

Застынут, и вечная тьма

Наложит на взор его сумрак могилы.

Царевич! С несчастным – чума!

Оставь его: он заразить тебя может,

И ты можешь сам заболеть.

Чума, как гиена, несчастного гложет.

Ему суждено умереть!


Но юноша, нежно лаская больного,

Спросил:


– Неужели и мы,

Чьё тело теперь так свежо и здорово,

Могли б заболеть от чумы?


– О, мой государь! – отвечал ему Чанна. –

Болезни людей не щадят,

Чума, паралич, водяная иль рана

Всех смертных бесстрастно разят.


Царевич спросил:


– И болезни те тайно

Подходят и губят?


– О, да!

Как злая змея, незаметно, случайно

Разит роковая беда.

Как скрытый в засаде убийца-грабитель,

Как молния – жертву найдёт,

Недугам доступна любая обитель,

Когда их судьба нам несёт.



– Как смертный живёт в этом страхе, не зная,

Что ждёт его завтра? И тот,

Кто нынче смеялся судьбе, засыпая,

Быть может, в болезни встаёт.


– Да, да, государь!


– И никто не спасает?


– Никто! А болезни рука

Томительно тело его разрушает,

И медленно сила в груди его тает...


– Что ж ждёт, наконец, старика?


– Смерть.


– Смерть?


– Да, царевич, никто не отринет

Косы её острой! Не все

Изведают старость, а множество сгинет

В цветущей и нежной красе.

Смотри, вон несут мертвеца...

И пугливо

Сиддхартха взглянул: издали

Толпа приближалась. Пред ней молчаливо

Горящие угли несли.

Шли в чёрных одеждах родные за ними,

И крик их тревожил сердца:


– О, Рама! О, Рама! Зовём твоё имя!

Внемли и прими мертвеца!


Затем на носилках, бамбука ветвями

Скреплённых, лежал, как скелет,

Мертвец с устремлёнными к небу глазами,

В которых погас уже свет.

И с криками: «Рама!» – его обращали

По всем четырём сторонам,

Потом на костёр возложили в печали,

И вопль ушёл к небесам.

Спокойно спит тот, кто не видит, не дышит

На ложе убогом своём.

Раздет он, но холода все ж не услышит.

Его не разбудит и гром!

Вот красное пламя прорвалось, и тело

Лизнул его знойный язык,

И с дикою страстью безумно и смело

К холодному трупу приник.

Шипя, разрывает он кожу, ломает

Суставы и рыхлую кость,

И дымом смердящим в выси исчезает,

Насытивши голод и злость.

Костёр догорел и погас. Охладела

Зола. Кое-где лишь, как снег,

Случайно от пламени кость уцелела...

И это был ты, человек?!

И юный царевич спросил:


– Неужели

Всех ждёт этот грустный конец?


– Да, всех, – был ответ, – и на всех в колыбели

Смерть свой возлагает венец.

И тот, что лежал на костре и оставил

Так мало здесь после себя,

Он пил и смеялся, грустил и лукавил

И жил, наслажденье любя.

Но ветер подул, поскользнулся несчастный,

Ужален змеёй, иль в него

Вонзилась стрела своей сталью бесстрастной, –

И жизнь улетела, как шорох неясный,

И стало ничем существо!

Он больше не знает ни грёз, ни желанья –

Пусть пламень его пепелит,

Мертвец уж не чувствует боли, страданья,

И смрад его тела его обонянью

Уж больше совсем не претит.

Нет вкуса во рту, а в ушах его – слуха,

Померк его взор, и уж он

Не слышит рыданий... Всё мрачно и глухо...

Таков для живущих закон.

Злым, добрым, и гордым, и полным смиренья –

Всем, всем суждено умереть.

А чтоб не достаться червям на съеденье,

Уж лучше, пожалуй, сгореть.

А там, говорят мудрецы, там должны мы

Опять возродиться, опять

Любить и страдать, быть судьбою гонимым

И снова, и снова сгорать!


И полными слёз неземными глазами

Сиддхартха на небо взглянул,

Потом он на землю взглянул со слезами

И с грустью глубокой вздохнул.

Казалось, душа его, в вихре полёта,

Меж небом и грешной землёй,

Искала виденья, искала кого-то,

Знакомого, близкого ей без отчёта.

Пропавшего в тьме голубой.

И вдруг озарился любовью блаженной,

Надеждой царевича лик,

И вырвался страстно, как вопль вдохновенный,

Из уст его благостный крик:


– О, мир утомлённый! О, бедные братья!

Вас смерть приковала к себе,

Но все ваши вопли, моленья, проклятья

С судьбою в неравной борьбе

Я слышу! Я вижу безмерность страданий,

Житейских сует пустоту,

Отраву любви и тоску ожиданий,

И радостей мелких тщету.

К страданию радость приводит сурово,

И к старости – юность, любовь –

К разлуке, жизнь – к смерти, а там уже снова

Разбужена смертного кровь,

И вновь к колесу он прикован бездушно,

И, точно на мельнице вол,

Он вертит его снова в страхе послушно

Средь вечных печалей и зол.

И я обольщён был надеждой лукавой,

И жизнь мне казалась светла,

И в этом потоке, кипевшем отравой,

Не видел я вечного зла!

Средь пышных цветочных лугов на просторе

Её голубые струи

Родятся затем лишь, чтоб в мутное море

Влить бедные капли свои.

Я сбросил завесу с очей просветлённых!

Как все, я – на страшном пути.

Вопль мира не тронул богов непреклонных.

Так где же, где помощь найти?!

Иль боги настолько беспомощны сами,

Что помощь им также нужна?!

К ним люди взывают, бряцая цепями, –

Небесная твердь холодна!

Ужель я на помощь не бросился б страстно,

Когда бы был в силах помочь?!

Как Брахма, весь мир сотворивший так властно,

Отбросил творение прочь?!

Ведь он всемогущ! Почему же бездушно

Забыть он дитя своё мог?

Иль Брахма не благ и глядит равнодушно

На мир? Но тогда он не бог!

Вези меня, Чанна! Душе моей больно...

Домой! О, я видел... я видел довольно...


И царь всё узнал. У ворот он утроил

Обычную стражу. Его

Поступок Сиддхартхи и сон беспокоил.

Он отдал приказ: никого

В дворец не пускать и обратно, доколе

Не минет назначенный срок

Его сновиденьям. Всё было по воле

Царя, пока срок не истёк.


Книга четвёртая

Свершилося всё, как указано было:

Семь дней миновало, и вот

Тяжёлое горе дворец посетило,

Дворец, и царя, и народ:

Царевич ушёл. Горе с первого взгляда

На деле явило Закон:

Живущим спасенье, свобода, отрада,

Что позже принёс людям он.


В полнолуние месяца Чайтра-Шед вновь

Привнося в мир спокойствие, тишь и любовь

Опускалась индийская ночь.

Ночь рождения Рамы и всяких чудес,

Голубая, она опускалась с небес,

Точно их звездоносная дочь.

Сыпля звёзды, как брызги воды – океан,

С Гималайских высот на дворец Вишрамван

Голубая царица сошла,

И цветы воскурили ей свой аромат,

И Луна, обливая сиянием сад,

По лазури небес поплыла;

Поплыла, озарила Рохини струи,

И послала лучи золотые свои

На долины, холмы и чертог,

Где всё мирным и сладким покоилось сном.

Не спала только стража во мраке ночном,

Выл шакал и шумел ветерок.

Да ещё барабан бил у внешних ворот,

Означая, что новая стража идёт.

Там пришедшим к нему часовой

Пароль «мудра» чуть слышно в тиши называл

И, когда «ангана» отзыв он получал,

Мог спокойно покинуть пост свой.

Лунный свет, проникая в прорез балюстрад,

Озарял ослепительный мрамор палат...

Сквозь его серебристую мглу

Видно было: как будто богини в раю,

Что толпою нисходят купаться к ручью,

Рой красавиц лежит на полу.

То избранницы царские были, и все,

Разметавшись в своей несравненной красе,

Взгляд и душу невольно влекли...

О, кому предпочтенье отдать?.. Никому!

Все прекрасны, как звёзды, слетевшие в тьму

Нашей бедной и мрачной земли.

Их тела обнажённые нежно-смуглы,

Их тяжёлые косы, как волны смолы,

Тяжкой ношей на плечах лежат...

Спят красавицы, спят до зари, как цветы,

Убаюканы негой воздушной мечты,

Серебром соловьиных рулад...

Спят, как птички, которые в радостный день

Только любят, поют... Но вечерняя тень

Опустилась над сонной землёй,

И до новой зари, незнакомы со злом,

Золотую головку закрывши крылом,

Все малютки вкушают покой.

И серебряный свет благовонных лампад,

Что на тонких цепях в полумраке висят,

Обнимаясь со светом луны,

Разглядеть позволяет красавиц нагих,

Тонкость линий и форм ослепительных их,

Свежесть первых фиалок весны.

Точно волны вздымаяся, груди блестят,

Льют уста, как ночные цветы, аромат,

Зубы блещут, как жемчуг морской.

Брови выгнуты, точно как крылышки птиц,

И пушистые стрелы роскошных ресниц

Изогнулись над знойной щекой.

В полуночной тиши сладко грезят они,

Но, порою, рукой иль ногою во сне

Шевельнут, и запястья на них

Зазвенят, разгоняя волшебные сны

О таинственных чарах любви, чем полны

Тайники их сердец молодых.

Положив под атласную щёку слегка

Многострунную вину, как два лепестка,

На струнах держит руки одна;

Сладкозвучной мелодией песни своей

Убаюкана, спит средь цветущих лилей

Безмятежно и сладко она.

А другая, склонив к антилопе степной

Молодую головку, вкушает покой;

Обе сразу уснули они:

Антилопа щипала тот самый цветок,

Что у девушке в ручке, его лепесток

Ещё козочка держит во сне.

Две подруги заснули, сплетая венок,

Он обеих голубок грудь к груди привлёк

И цветущей гирляндой связал.

Спит на ложе цветочном одна из подруг,

А другая – к плечу ей прильнула. Вокруг

Самый воздух любовно дремал.

Вот одна ожерелье вязала пред сном

Из агатов, ониксов, кораллов, звеном

Вкруг руки обвилося оно.

А в руке уж готов бирюзовый браслет

С именами богов, с изреченьями Вед...

Сон смежил её очи давно.

Убаюканы шумом незримых ручьёв,

На пушистых коврах благовонных цветов,

Лепестки, точно розы, сложив,

Спят красавицы вплоть до зари золотой,

Чтоб раскрыться опять с неземной красотой,

Свежих сил ощущая прилив.

Но комната эта была лишь предверьем

К супружеской спальне. Пред ней

Две жрицы, почтенных особым доверьем,

Раскинули волны кудрей.

Две жрицы любви в обаятельном храме:

Прелестная Ганга и с ней Гаутами.

Дверь красного дерева скрыла ревниво

Лазурную ткань, и на ней

Был золотом выткан узор прихотливо,

Узор из цветов и лучей;

Она закрывала резные ступени

В волшебно-прекрасный покой,

Где ложе влекло к сладострастью и лени,

Как холм из цветов над рекой.

Все стены блестят, перламутром покрыты.

Повисший на гранях колонн,

Цветами из ляпис-лазури, нефрита

Там весь потолок испещрён.

Вокруг потолка по карнизам и стенам

Рисуются окна, и в них

С сиянием лунным, в восторге блаженном

На крыльях прохладных своих

Приносится ветер из сада с дыханьем

Цветов, напоённых росой.

Но кто, кто сравнится своим обаяньем,

Своей богоданной красой

С счастливой и мирно живущей здесь парой:

С Сиддхартхой и дивной его Яшодхарой?!


Привстав на пленительном ложе своём,

С плеча уронив покрывало,

Царевна с испуганным, бледным лицом

Вздыхала и горько рыдала.

Три раза устами коснулась она

Сиддхартхи руки, и в испуге

Стонала:


– Царевич! Восстань ото сна!

Дай мир твоей юной подруге!

Проснись! Своим словом меня успокой!..


Он очи открыл и спросил:


– Что с тобой?


Она отвечала печальным стенаньем,

И грустный рассказ начала с содроганьем:


– О, мой повелитель! Вчера в упоенье

Заснула я, чуя под сердцем не раз

Иной зародившейся жизни биенье,

Священную музыку в сладостный час.

Но горе! Три страшных виденья затмили

Святое блаженство: в таинственном сне

Бык белый, красавец по росту и силе,

С большими рогами представился мне.

На лбу украшенье горит самоцветом,

Как будто с небес опустилась звезда,

Иль камень нашейный, чьим радужным светом

В подземный мрак день Змей внесёт без труда.

И шёл он по улице прямо к воротам.

Никто не посмел ему стать на пути.

Вдруг голос из храма звучит над народом:

«Когда его дальше допустят идти –

Весь город погибнет со славой своею!»

Никто исполина не мог удержать.

Тогда я, рыдая, схватилась за шею

Красавца и стала кричать:

«Закройте ворота!» Но бык непослушно

Рванул... Я упала в тоске.

А он сторожей оттолкнул равнодушно

И скрылся из глаз вдалеке.

Потом, заполняя небесную сферу,

Слетели четыре гонца:

Владыки земли и жильцы горы Меру

Со свитой своей без конца.

Спустились на город, и знамя златое

Великого Индры с ворот

Упало, и вдруг поднялося другое,

И радостно вскрикнул народ,

И ветер, повеяв с востока чуть слышно,

Раскрыл серебристую ткань:

Рубины на ней красовалися пышно,

И мудрости светлая длань,

И дождь ароматных цветов – украшенье

Неведомых стран и полей –

На землю посыпался в то же мгновенье

В сияньи небесных лучей.

Царевич воскликнул:


– Мой лотос прекрасный,

Твой сон был приятен!...


– О, да!

Но только конец сновиденья – ужасный:

Неведомый голос тогда

Послышался, грозный, как рокот громовый:

«Час близок! Час близок!»... Но злой и суровый

Мой сон был последний. Мне снилось: тебя

Везде я ищу, нетерпеньем объята...

И имя твоё призываю, любя...

Гляжу на постель, а подушка не смята,

Лишь платье твоё на постели лежит, –

Вот всё, что осталося мне дорогого

От солнца, звезды моей, счастья земного!

Над ложем твой пояс жемчужный висит.

Я им опоясалась. Вдруг превратился

Твой пояс в змею и ужалил меня.

Браслеты мои разлетелись, звеня,

И жемчуг с поблекнувшей шеи скатился.

Истлели жасмины в моих волосах,

И брачное ложе, распавшись, упало.

И бык заревел, и опять услыхала

Я крик, наводивший мне на душу страх:

«Час близок! Час близок!» Я с воплем открыла

Глаза... Что за сны? Я умру?..

Иль, хуже, меня ты покинешь, мой милый?...

Ах, все эти сны не к добру!


И взором, как солнце нетленным и ясным,

Ей в кроткие очи смотря,

Шептал он:


– Не мучься сомненьем напрасным,

Моя золотая заря!

Знай, если любовь неизменная может

Дать чуткому сердцу покой,

Пускай твою душу печаль не тревожит:

Я – твой, Яшодхара! Я – твой!

Все сны твои – это грядущего тени,

Ты знаешь, как мучился я,

Пытаясь найти роковые ступени,

Средь горестной тьмы бытия.

И если по душам неведомым страстно

Теперь моё сердце болит,

И если страданьем чужим ежечасно

Страдает оно и горит –

Подумай, как часто я мыслью пытливой

Витаю средь братьев моих.

А ты, моё солнце, цветок нежный милый,

Ты мне ещё ближе других!

Ты плотью своей сочеталась со мною,

Когда мой тоскующий дух

Горел состраданьем, любовью святою,

Ища благодати вокруг,

Когда по морям, по долинам и горам

Блуждал он в томленьи, и вновь

На крыльях явился к тебе метеором,

К тебе, неземная любовь!

И верь мне: когда бы и что б ни случилось,

Припомни, как бык тот ревел,

Как царственно светлое знамя раскрылось

И ветер им тихо шумел,

И знай, что тебя я люблю неизменно!

Тебе я желаю добра.

И скоро, быть может, над всею вселенной

Забрезжит иная пора!

Прильни же ко мне с поцелуем устами,

И пусть в твоё сердце, как кровь,

Прильёт из груди моей вместе с словами

К несчастному миру любовь.

Спи сладко, царевна, займи наше ложе.


Заснула она, и опять

Вздыхала, как будто ей снилось всё то же,

«Час близок!» пришлось услыхать.

И видит Сиддхартха: в созвездии Рака

Сияет призывно Луна,

И звёзды в порядке предсказанном знака,

И речь их так ясно слышна:


– Ночь настала, великая ночь. Посмотри:

Две дороги лежат пред тобою:

Путь добра и величья. Любой избери.

Или властвуй, как царь, над толпою,

Или странником бедным отсюда уйди,

Посети города и селенья,

И, тщеславья змею задушивши в груди,

Людям дай и любовь, и спасенье!


Вместе с шёпотом ночи до слуха его

И призывная песнь долетела:

Точно было вблизи от него божество

И с полуночным ветром запело.


– Я иду! – прошептал он. – Ударил мой час.

На устах Яшодхары и в звёздах

Я читаю разлуку, и вместе – приказ...

О, любовь моя, свет мой и воздух,

Тут моё назначенье, мой путь и судьба!

Мне не надо венца и почёта!

Не влечёт меня власть и народов борьба,

И мишурных одежд позолота.

Я не рвусь обагрить меч победный в крови

На своей золотой колеснице.

Путь мой – путь всепрощенья, терпенья, любви,

И покровы мои – власяницы!

Прах земной – моё ложе, пустыня – приют.

Мои спутники – нищий, голодный...

В чащи леса, в пещеры, где звери живут,

Удалюсь я от жизни бесплодной!

Вопль земли меня мучит! Я должен идти!

Состраданье моё без предела!

Этот мир я спасу, если можно спасти,

Убивая влечения тела!

Кто из этих богов милосерд, справедлив?

И кому помогли эти боги!

Так за что ж им молитвы и пажити нив,

И жрецы, и почёт, и чертоги?!

Для чего же взывать к Вишну, к Шиве, к другим,

Если все они глухи, бесстрастны?

Жертвы тонут бесследно, как в воздухе дым,

А молитвы и слёзы напрасны!

И могло ли кого-нибудь это спасти

От болезни, от слёз, от мученья,

От отравы любви, от камней на пути,

От морщин, седины, одряхленья?

И могло ли от смерти спасти навсегда?

Дать разбитому сердцу отраду?

Мать могла ли родить без страданий когда

За молитвы и жертвы в награду?

Нет! Есть боги и злые, и добрые, но

И одни, и другие бесстрастны,

Вертим мы и они колесо – всё равно

Избежать перемены не властны!

Нас писание учит: неведомо где

И когда жизнь, приявши начало,

Заколдованный круг свой, подобно звезде,

В роковом колесе совершала,

Возвышаясь от атома до божества,

И являяся атомом снова,

Все сроднились вокруг. Но полна торжества,

Чья-то воля нас давит сурово.

О, кто может спасти от проклятий и бед

Человека? Кто ужас рассеет,

Леденящий тот ужас, что тысячи лет

Над землёй и людьми тяготеет?

Хоть бы кто-нибудь миру спасенье принёс!

А спасение может быть: в стужу

Люди гибли, нашёлся меж ними колосс

И огонь властно вызвал наружу:

Чуть заметную искру, дар солнца святой,

Заключённую в камень простой.

Люди мясо терзали, подобно волкам,

Но явился другой и посеял

Золотое зерно и, хвала небесам,

Хлебный злак на равнине взлелеял.

Люди точно как звери мычали, опять

Появился один между ними,

Создал слово, другой же сумел записать

Это слово значками своими.

Есть ли благо у братьев несчастных моих,

Чтобы не было добыто с боя

Кровью, потом, ценою страданий других,

Дорогою и страшной ценою?!

Я уверен, что если теперь человек,

Одарённый великою властью,

Предназначенный свыше свой царственный век

Подарить поклоненью и счастью,

Не усталый от жизни и пира любви,

А стремящийся к ней в упоеньи

С страстной жаждой в душе и с кипеньем в крови,

Человек, не вкусивший мученья,

Ни болезни, ни грусти, помимо одной:

Человеком быть – если подобный

Только истины ради, любви неземной

Отречётся душою незлобной,

Отречётся от всех соблазнительных благ

И в погоню за правдою чистой

Выйдет нищ и один, и безвестен, и наг

Тёмной ночью, дорогой тернистой, –

О, я верю, её он найдёт! Да, найдёт,

Где б она ни старалась укрыться:

Под землёй, в небесах, в бездне сумрачных вод

Иль в эфире, незримо, как птица.

Он откроет спасения тайну для всех,

И за то, что душою блаженной

Отдал власть, и богатства, и сладость утех,

Смерть изгонит навек из вселенной!

Да, я сделаю это! Я царство, почёт,

Всё, что дорого мне, покидаю,

Потому что люблю беззаветно народ

И со всеми томлюсь и страдаю!

Моё сердце, подобно звенящей струне,

Крепко связано здесь со слепцами,

Что придут за спасительным светом ко мне

С утомлёнными горем сердцами.

Вдохновители звёзды, иду я! Иду!

О, земля, утомлённая мукой,

Ради чад твоих, гибнущих в душном чаду,

Я иду, но дрожу пред разлукой...

Здесь от юности я отрекаюсь моей,

От венца, от богатства и власти,

Отрекаюсь от сладостных дней и ночей,

От любви, от объятий и страсти!

От тебя, Яшодхара, ужасней всего

Мне отречься... Но, землю спасая,

Я спасу и тебя, и с тобою – того,

Кто под сердцем твоим возрастая,

Скоро должен на свет появиться... Но я

Не дождуся его появленья,

Иль тогда поколеблется воля моя,

И погибнут святые стремленья.

О, жена! О, дитя! О, отец! О, народ!

Вы со мною разделите муку!

Чтоб весь мир увидал новой жизни восход,

Не должны проклинать вы разлуку!

Я решил и иду! И пока не зажгу

Возрождающей истины света,

Я вернуться назад не могу! Не могу!

Не могу не исполнить обета!


И с любовью коснулся он ног её лбом

И, несказанной мукой томимый,

Над заплаканным, дивно-прекрасным лицом

Долго-долго стоял недвижимый.

Трижды ложе её обошёл он кругом,

Как святыню, и руки слагая

На взволнованном сердце печально крестом,

Он промолвил:


– Прощай, дорогая!

Не вернусь я сюда никогда, никогда!


И три раза уйти он пытался,

Но любовь в нём горела, как утром звезда,

И опять он, опять возвращался.

И закрыл он одеждой лицо и проник

За расшитую ткань занавески.

Там, как лилий роскошных, красавиц цветник

Спал в полуночном трепетном блеске.

Возле двери, как лотосы царственных вод,

Гаутами и Ганга. А дале –

Их прекрасные сёстры, не зная забот,

Безмятежно и сладостно спали.


– О, подруги! Приятно глядеть мне на вас, –

Он сказал, – вас покинуть жалею.

Но останусь я здесь, и приблизится час

Дряхлой старости, смерти за нею.

Как лежите вы здесь, убаюканы сном,

Так и смерть вас задушит рукою...

Если роза увянет, что будет потом

С ароматной её красотою?

Где скрывается пламя угасших лампад?

Ночь, сомкни их уста и ресницы,

Чтоб они не настигли меня и назад

Не вернули в объятья царицы!

Чем счастливее жизнь они делали мне,

Тем грустней, что подобно растеньям,

Мы сначала живём в ароматной весне;

Но мгновенье летит за мгновеньем:

Осень, холод, ненастье... А там и зима...

Листопад... А за этим, кто знает...

Вновь, быть может, весна и холодная тьма,

Жизнь и смерть всё вокруг изменяет.

Нет, я жизни такой не хочу, хоть текли

Мои дни здесь в блаженстве и лени,

Между тем, как другие валялись в пыли

И во мраке склоняли колени.

О, прощайте, друзья! Я иду вас спасать

От неволи, от зла и проклятья!

Как прекрасно, как сладостно всё мне отдать

За добро и за вас, мои братья!


И вышел Сиддхартха из мирного дома,

Лазурное небо над ним,

Бессонные звёзды глядят так знакомо,

Лаская сияньем своим,

И ветер целует одежд его ткани,

И тихо раскрыли цветы

Сердца и струят аромат в обаяньи,

К нему простирая листы.

И радости вторя, в мечтаниях райских,

И голосу неба внемля,

До моря от горных вершин Гималайских

В восторге дрожала земля.

Четыре сияющих мужа суровых

И духов невидимых рать

Сошлися к воротам в блестевших покровах

Покой горожан охранять.

И долго смотрели, скрестив свои руки,

На то, как царевич стоял

И взор свой в любви бесконечной и муке

В слезах в небосклон устремлял.

Но дальше проходит царевич во мраке.

Вот видит он Чанну... тот спит...

И шепчет царевич:


– Подай мне Кантхаку...


Но тот, пробудясь, говорит:


– О, мой государь, что случилось с тобою?

Далёко ещё до зари.

Ужель ты поедешь ночною порою?

– Тс... тише, мой брат, говори.

Иди и седлай мне коня. Я обязан

Покинуть темницу. О, верь,

Я с миром обетами крепкими связан,

И я их исполню теперь!

След истины должен искать я по свету,

Чтоб людям спасение дать,

Покуда задачу не выполню эту,

Пути мне назад не видать.


Но Чанна промолвил:


– Царевич, ужели

Солгали царю мудрецы,

Когда предвещали тебе с колыбели

И царств, и народов венцы?

Ужель ты расстанешься с этим жилищем,

Богатство и блеск оттолкнёшь,

И странником бедным, отверженным нищим

Один и в лохмотьях пойдёшь?


Царевич ответил:


– Что роскошь, и слава,

И призрачный царский венец?

Все радости мира – обман и отрава,

И смерть – неизбежный конец.

Подай мне Кантхаку!

Но Чанна с участьем

Заметил:


– А горе отца

И тех, что живут твоей жизнью и счастьем?

Ты всем растерзаешь сердца!


Сиддхартха ответил:


– Любовь эта ложна,

Живёт она ради утех...

Иначе люблю я и, если возможно,

Спасу я любовию всех!

Подай мне Кантхаку!


И Чанна тоскливо

В конюшню пошёл, удила

Одел на коня и затем молчаливо

Стал чистить его, хоть бела,

Как снег, была кожа его... На Кантхаке

Седло укрепил с чепраком,

Что ярко сияло убором во мраке,

И вышел наружу с конём.

Царевича конь угадав издалёка,

Копытами громко забил,

Заржал. Но дворец спал беззвучно, глубоко

Под сенью божественных крыл.

Спала и вся стража. Спокойно и смело

Царевич погладил коня

И молвил:


– Стой смирно, красавец мой белый,

Стой смирно и слушай меня.

О, будь мне, как был ты до этого предан.

Я истину еду искать.

Пусть труден мой путь и никем не изведан,

Все ж тайну я должен узнать!

Неси меня смело к таинственной цели!

Послушен будь, добр и ретив,

Ни вражьи мечи чтоб сдержать нас не смели,

Ни горы, ни лес, ни обрыв!

Лишь только скажу я: «Вперёд», – ураганом

Мчись, конь мой, отважен, могуч,

Как смерть, над окутанным тьмой океаном,

Как молния в небе из туч.

Будь предан мне, конь мой! Коль свет мы добудем,

Величье со мной раздели.

Спасенья ищу я животным и людям,

Всем бедным питомцам земли.


И быстро вскочил на коня он; рукою

Коснулся вскользь гривы, и конь

Помчался стрелою, из камня ногою

Порой высекая огонь.

Однако никто не проснулся в тревоге,

Чтоб в замок Сиддхартху вернуть:

Собравшись толпою, хранители боги

Цветами усыпали путь.

И сказано в книгах: когда подъезжали

К воротам они, то якши

Волшебные ткани коню подстилали,

Чтоб шёл он беззвучно в тиши.

Когда же к воротам они подъезжали

С запором тройным, что с трудом

Сто дюжих людей тяжело поднимали,

Бесшумно во мраке ночном

Раскрылись ворота. Меж тем, как далёко

Их скрип разносился всегда,

Вторые и третьи ворота широко

Раскрылись без шума, когда

Подъехал царевич.... И стража за ними

Глубоким покоилась сном:

Начальники рядом с рабами своими,

Оружье валялось кругом.

Сломил всех их ветер снотворный заране,

Стократно снотворней, чем тот,

Что ночью над маковым полем, в тумане

Близ Малвы на крыльях плывёт...

Так выехал юный царевич свободный.

Лишь только звезда на восток

Спустилась, и тихо над гладию водной

Рассветный подул ветерок,

Царевич коня удержал и, волнуем

Печалью, на землю шагнул,

И тихо к Кантхаки челу с поцелуем

Последним любовно прильнул.


Потом обратился он ласково к Чанне:


– Что сделал ты, брат, для меня,

Для мира заблещет спасенья лучами...

Возьми же скорее коня,

Одежду, и меч, и убор мой жемчужный,

И прядь моих длинных волос,

Отдай все царю и скажи, что не нужно

О сыне ни горя, ни слёз!

Пусть он обо мне позабудет, доколе

Я вновь не вернуся домой,

Увенчанный мудростью краше и боле,

Чем царства венец золотой!

И если победу над тьмой одержу я,

Весь мир предо мной упадёт,

И с радостью светлой мне руки целуя,

Владыкой меня назовёт.

Скажи, что ты слышал, царю. Я же ныне

От мира отрёкся навек

Для мира, и путь свой направил к святыне,

Которой не знал человек!


Книга пятая

Вокруг Раджагрихи пять гор возвышались,

Столицу царя Бимбисары храня:

Байбхара, покрытая зеленью свежей,

Бипула, в подножьи которой, звеня

О камни, струилась Cарсути, за нею –

Тенистая Тапован, ниже – пруды,

Где чёрные скалы, источники масла,

Глядятся в спокойное лоно воды.

На юго-востоке – гора Шайлагири,

Там – коршунов царство, а дальше за ней

Стоит на востоке гора Ратнагири,

Гора драгоценных камней.

Дорожка, мощённая плитами, смело

Бежала полями, где рдели цветы

Шафрана, по зарослям мощных бамбуков,

Чрез рощицы манго, скрываясь в кусты,

И вновь выбегала к утёсам, где яшму

Ломали, и дальше лощинами шла

Под сению пальм многолетних в пещеру

И там пропадала, чиста и светла.

Прохожий! Приблизившись к этому месту,

Сними свою обувь, главу преклони;

Священнее нет уголка под луною:

Здесь Будда провёл испытания дни.

Здесь вынес он холод, и дождь, и ненастье

Осенних ночей, здесь облёк он себя

Одеждою жёлтою, тем знаменуя,

Что жить будет нищим, о мире скорбя,

Питаться одним подаяньем случайным,

Без крова, один, спать на голых камнях,

Когда по окрестностям рыщут шакалы

И с рёвом скрываются тигры в кустах.

Дни, ночи, суровым постом убивая

Для неги и холи рождённую плоть,

Сидел, углублённый в свои размышленья

Всесветно-любимый Господь,

Подобно скале, на скале неподвижно

Учитель без пищи и сна пребывал.

Его не боялися звери, а голубь

Из чаши у ног его зерна клевал.

Так с полдня сидел он, всегда погружённый

В заветные думы о том, как помочь

Страданиям мира, сидел неподвижно,

Пока не спускалась прохладная ночь,

Не слыша, не видя, как в воздухе знойном

Бурлило движенье в черте городской

Иль в тихой прохладе вечернего леса

Кричала сова и летал козодой.

Так он пребывал неподвижно, доколе

Глубокая ночь не окутает сном

Весь мир, кроме дебрей, где хищники рыщут

И жадно терзают добычу кругом.

Невежеству тёмному дебри подобны,

Где жадность и похоть жертв ищут себе,

Где ужас таится, где слышатся вопли

Погибших и гибнущих в зверской борьбе.

Тогда засыпал он, но сон его чуткий

Лишь длился то время, какое Луна

Десятую долю пути проходила,

И вновь пред зарею бежал ото сна

И снова сидел на скале, наблюдая

Уснувшую землю и мыслью своей

С любовью живущих на ней обнимая,

При свете безмолвных небесных лучей.

Но вот над полями волнистыми нежно,

Земле поцелуй ароматный даря,

Летел ветерок, а на дальнем востоке

Полоскою бледной вставала заря.

Ночь все ещё дремлет и звуков рассвета

Как будто не слышит... петух ещё спит...

А в небе всё больше алеет полоска,

И пламенем алым всё дальше летит.

До утренней звёздочки пламя добралось,

И тонет звезда в бледно-алых волнах,

И облачко радугой счастья зарделось...

Царь жизни грядёт в животворных лучах!

Тогда и Учитель, как мудрые риши,

Приветствовал Солнце, потом совершал

Своё омовенье, и с нищенской чашей

Шёл в город и тихо по стогнам блуждал;

И чаша его наполнялась настолько,

Что голод на время утишить могла:

Людей привлекал его лик вдохновенный,

И взор благодатный, и ясность чела.

«Прими от избытка, великий Учитель!» –

Ему говорили, и каждая мать,

Склоняя главу пред Учителем, детям

Велела одежду его целовать.

И часто, когда милосердьем сияя,

Шёл улицей кроткий и благостный он,

В заветные мысли о мире, о братьях

Бессонной душою своей погружён,

С любовью индийские девушки взором

Следили за ним, точно он им являл

Возвышенных грёз и любви воплощенье

И чувств неземных неземной идеал.

А он, в своей нищенской, жёлтой одежде,

Шёл мимо, порою за их доброту

Обрадовав словом, шёл тихо в пустыню,

Лелея все ту же святую мечту,

Туда, где беседы с святыми мужами

Ему открывали к премудрости путь,

К премудрости чистой, что светлым потоком

Блаженство вливала в пытливую грудь.


Вдали, по дороге к горе Ратнагири,

Пустынники жили. Презренную плоть

Считали они диким зверем и страстно

Стремились влеченья её побороть!

Она – враг души. Человек её должен

Могучею волей смирить и сковать,

Пока не замрут истомлённые нервы,

Он будет до смерти страдать и страдать.

Йогин, брахмачарья, бхикшу и другие

Угрюмо держались от мира вдали.

Одни неподвижно стояли, с руками

Воздетыми к небу от грешной земли,

И руки слабели, гудели, из кожи,

Как сучья на пнях, выдавалася кость;

Другие так долго, сжав пальцы, стояли,

Что ногти пронзали ладони насквозь.

А третьи ходили в сандальях гвоздями

Вовнутрь... Иные усердно скребли

Кремнём своё тело, кололи шипами,

Терзали ножом, бичевали и жгли.

Другие себя облекали в лохмотья –

Наследство от мёртвых и, трупы обняв

Гниющие, спали, и ворон над ними

Носился, несчастных за мёртвых приняв.

Иные пятьсот раз подряд имя Шивы

В тоске призывали, иль шеи свои

Змеёй обвивали, другие куда-то

Ползли на разбитых ногах в забытьи.

Тот вид был ужасен! От сильного жара

В нарывах их головы были, а взор

Стал мутен, и сморщилась бледная кожа,

Как будто дней пять миновало с тех пор,

Как все они умерли. Вот ежедневно

Один из них ползает, силясь собрать

Лишь тысячу зёрен, чтоб медленно ими

Томительный голод чуть-чуть утолять,

Пока не умрёт. Вот ещё: свою пищу

Мешает он с горькой и вредной травой,

Чтоб вкусом её не плениться... А третий

Лежит искалеченный, жалкий, немой,

Без глаз, без ушей, оскоплённый, горбатый:

Душа изувечила тело его.

Для славы страданий, и пыткой измятый,

Он ждёт, что святое его торжество

Богов пристыдит за страданья и муки,

Которых нельзя отыскать и в аду,

Что делают смертных богами, богами,

Создавшими их на свою же беду.


Владыка взглянул и сказал:


– О, страдальцы!

Я истины жажду, как вы... Для чего ж

Вы зло прибавляете к жизни мгновенной!

Она без того зло и тяжкая ложь.


Мудрец отвечал:


– Есть в писании строки:

«Когда человек свою плоть умертвит,

Страдания смоют его прегрешения

И дух от земли к небесам воспарит».


Царевич ответил:


– На облако в небе

Взгляни! Точно Индры покров золотой,

Оно поднялось из мятежного моря

И каплею вниз упадёт дождевой.

А там, пробираясь по рвам и ущельям,

Чрез мутные лужи и топи болот

Вольётся в лазоревый Ганг и оттуда

В морскую пучину опять упадёт.

О, брат мой! Не та ли судьба человека?

Всё то, что поднимется, падает вновь:

Вы кровь отдаёте за небо, но если

Опять вам вернётся мятежная кровь?


– Быть может, ты прав, – простонал тот печально, –

Увы, неизвестность – наш общий удел.

Но день наступает за ночью, затишье –

За бурей... всему свой черёд и предел.

Мы все ненавидим проклятое тело,

Что держит божественный дух наш в плену.

За тяжкие муки мы ждём, что блаженство

На крыльях нас всех вознесёт в вышину.


– Но это блаженство минует! Промчатся

Милльоны веков, как потоки лавин,

Блаженство иссякнет. Ужель ваши боги

Бессмертны?


– Бессмертен лишь Брахма один.


– Зачем же вы, сильные, твёрдые духом, –

Ответил им Будда, – мученья сердец

Вы ставите в этой игре наудачу,

Коль смерть вам готовит извечный венец?

Зачем разбиваете сами жилище,

В котором приют мы находим порой

И свет обретаем не яркий, но годный

На то, чтоб увидеть зарю над землёй?


Но йоги воскликнули все в один голос:


– Мы выбрали путь и пойдём по нему,

Хотя б сквозь огонь проходить нам пришлося,

Сквозь холод, ненастье и страшную тьму!

Мы верим, что смерть успокоит страданья,

Что муки замрут в истомлённой груди...

Скажи, если знаешь ты лучше дорогу,

А если не знаешь, то с миром иди!


И шёл он, скорбя, что несчастные люди

Так смерти страшатся, что страхом живут;

Так к жизни стремятся, что в страхе, не смея

Любить её, тело терзают и рвут,

Желая богам угодить, недовольным,

Что счастьем земным наделён человек;

Сам ад уничтожить, свой ад создавая,

В безумстве мечтая о счастье навек;

Надеясь душой оторваться от тела,

Надеясь, что методом страшным своим

Они облегчают ей путь восхожденья,

Что будет награда впоследствии им.


Сиддхартха сказал:


– О, цветы полевые!

Вы нежно подъемлете к солнцу чело,

Своим ароматом и дивной одеждой

Его прославляя за свет и тепло.

Вы, гордые пальмы! Вы к небу стремитесь,

Вы нежно целуетесь с ветром морским.

Скажите мне вашего счастия тайну

И вместе со мной поделитеся им.

А вы, быстрокрылые птички-певуньи,

Вам ненависть к жизни безвестна, чужда,

Красу свою вы не клеймите презрением,

Не душит вас злоба, унынье, вражда.

А ты, человек! Ты – властитель природы.

Ты их убиваешь, ведь ты их умней,

Но мудрость твоя, напоенная кровью,

Сказалась в терзании плоти своей!


Учитель кончил речь свою

И видит: вниз по горным склонам

Нисходит стадо. Там к ручью

Стремятся овцы, там к зелёным

Цветущим пальмам козы льнут,

Пастух кричит и гонит стадо.

Ему сойти в равнину надо,

И в воздухе мелькает кнут.

Одна овечка шла за стадом

С двумя ягнятами, скакал

Один из них беспечно рядом,

Другой же сзади всех хромал.

Зашиб он ногу. Лентой красной

За ним вилася кровь, и мать

Его боялась потерять.

Тогда Благой с улыбкой ясной

Его на плечи возложил.


– Не бойся, бедная, я буду

Его хранить, – он говорил, –

И понесу с собою всюду.

От мук похвальнее отнять

Одно животное, чем праздно

О скорбях жизни размышлять

И мучить тело безобразно.


Вслед, обратившись к пастухам,

Он продолжал:

– Зачем до срока

Вы стадо гоните? Высоко

Сияет солнце в небе.


– Нам

Приказано для жертв богам

Самим царём пригнать до ночи

По сотне штук овец и коз.


И, устремив на стадо очи,

Господь печально произнёс:


– И я пойду за вами.


Знойно

Светило солнце. На плечах

Он нёс ягнёнка, в двух шагах

За ним овечка шла спокойно.

Лишь все приблизились к реке,

Подходит женщина, рыдая,

К нему и, руки простирая,

Сквозь слёзы говорит в тоске:


– Владыка светлый! Я из дома

В той роще. На закате дня

К тебе, страданием влекома,

В слезах пришла я, и меня

Ты пожалел. Мой сын единый

Вчера играл в цветах, смеясь,

Вдруг на руке его невинной

Змея спиралью обвилась.

Он с ней играл: то дёргал смело

Её язык, то открывал

Ей ротик свой, вдруг побледнело

Его лицо, он перестал

Смеяться, грудь хватать устами.

Тут кто-то мне сказал, что он

Змеёй смертельно уязвлён.

Я их просила со слезами

Лекарство дать мне, возвратить

Ему тепло и трепет тела.

Он был так мил, что умертвить

Его змея бы не посмела.

Тут кто-то мне сказал: «Вон там

Живёт святой. Иди, быть может,

Он обратится к небесам

И горю твоему поможет».

Тогда к тебе я подошла

Сняла с малютки покрывало,

Твои колени обняла

И дать лекарства умоляла.

И ты, ты внял моим мольбам,

Твой кроткий взор был полн печали,

Ты вновь закрыл малютку сам

И мне слова твои звучали:

«Есть средство горю пособить:

Кто просит у врача совета,

Лекарство должен сам добыть.

Сперва тебе лекарство это

Поможет, а ему – потом.

Итак, найди зерно горчицы,

Но помни, только в доме том,

Где призрак смерти бледнолицый

Ни разу жертв не вырывал».

Так ты, учитель, мне сказал.


– Да так сказал, Кишаготами, –

Ответил с нежностью Господь. –

Что ж ты нашла?


– Я шла горами,

Лесами, нивой, городами,

У всех просила: «О, друзья,

Щепоть горчицы мне доверьте».

И все давали. Знаю я,

Что бедняки добры. Но смерти

Холодный призрак всюду был,

И жертв несчастных уносил.

И с благодарностью печальной

Я шла, просила у других,

Но всюду мне, многострадальной,

Один ответ звучал от них:

«Вот семя, но... мы потеряли

Раба», «У нас скончался брат» .

И семя в горе и печали

Я возвращала им назад.

Учитель! Не нашла я дома

Где б не являлась смерть, и вот,

Оставив в нише водоёма

Ребёнка (он уж не берёт

Губами груди!), я искала

Везде тебя... О, научи

Найти тот дом, где б не бывала

Ни разу смерть! О, облегчи

Мне горе тяжкое! Тревожит

Оно мне сердце, словно нож.

Мне говорили все, быть может,

Они и правы... нет, нет, ложь,

Что умер он! Он жив. Владыка,

Скажи, он жив?


Но ей в ответ

Господь промолвил кротко:


– Нет.

Твоё страдание велико,

Но ты, стараясь отыскать

То, что никто найти не в силах,

Нашла бальзам для чувств унылых,

Страдалица родная мать!

Ещё вчера у бедной груди

Сном смерти спал ребёнок твой,

А ныне знаешь, что все люди

Болеют тою же тоской,

Но разделённые страданья

Для сердца легче и сносней.

Знай: я готов без содроганья

Отдать всю кровь души моей,

Чтоб осушить мирские слёзы,

Что заставляют проклинать

Любви прекраснейшие розы

За их способность уязвлять.

Зачем жизнь гонит всех созданий:

Зверей, людей и их царя –

Для всесожженья и закланий

К бездонной пасти алтаря?!

Пытаться буду всей душою

Я эту тайну разъяснить,

А ты, да будет мир с тобою,

Иди младенца хоронить!


И вот царевич с пастухами

Вступает в город. Схлынул зной,

И солнце алыми лучами

Прощалось с грешною землёй.

Скользит по речке отблеск рдяный,

Им зданья щедро облиты,

И у воинственной охраны

Сверкают копья и щиты.

С ягнёнком на плече, смиренно

Подходит медленно он к ним,

И расступились все мгновенно

Перед лицом его святым.

Всё смолкло даже на базаре:

Кузнец забыл о молотке,

Забыл торговец о товаре,

А ткач усердный – о станке,

Меняла сбился вдруг со счёта,

И Шивы белый бык ел рис,

Пока невольно, без отчёта

Служители вдруг отвлеклись.

Поток молочный разливался

Уже наполнивши сосуд,

Пока молочник удивлялся,

Что сам Господь явился тут.

Он шёл в смиреньи величавый,

И говорили все кругом:


– Кто тот, со взглядом, полным славой,

С ягнёнком белым за плечом?


И им иные отвечали:


– Иль царь богов он, иль Шакра.

Там, где возносится гора,

Его там с риши мы встречали.


А Будда тихо шёл вперёд

И размышлял: «Как это стадо

Без пастуха – слепой народ

Бредёт под бременем невзгод,

И смерть за всё ему награда!»


И донесли царю:


– Пригнал

Святой, по твоему веленью

Стада для жертвоприношения.


Царь в храме жертвенном стоял.

Его брахманы окружали,

Все в белом, точно в серебре,

И величаво разжигали

Огонь на гладком алтаре.

Всполохов танцы были дики,

Лизали пышные дары:

Рис, сому, масло из гвоздики

Для ублажения Индры.

Вокруг костра ручьём дымилась

Животных кровь, а в стороне

Коза привязанная билась,

Там блеянье вширь разносилось

В благоговейной тишине.


И жрец над ней молился старый,

Готовясь нанести удар:


– О боги! Жертву Бимбисары

Примите вы, как лучший дар!

Взгляните вы с благоволеньем

На эту кровь, на этот дым.

Пусть с ним владыки прегрешения

Столбом умчатся голубым!


Но, отвратив удар с любовью,

Господь промолвил:


– Государь!

Не дай её невинной кровью

Забрызгать жертвенный алтарь!


И снял он путы с незакланной,

И был так светел взор его,

Что изумлённые брахманы

Не возразили ничего.


Затем, попросив у царя разрешенье,

О жизни Он стал говорить,

О том, что жизнь каждый отнимет в мгновенье,

А может ли кто подарить?

О жизни, которую любит живое

И строго, как благо, хранит,

О жизни, способной дать счастье святое,

Что сердце, как солнце, живит,

Чтоб всем бы светило, когда б состраданье

Горело в сердцах у людей.

И слушали Будду в немом обаяньи,

А речь всё лилась, как ручей.

Он им говорил:


– К милосердью взывая

Богов, человек в божий храм

Животных ведёт на убой, забывая

Как немилосерден он сам.

Ведь люди подобны богам для животных,

Но глухи к страданиям их,

В своих злодеяниях им, беззаботных,

Мечтая, чтоб свой рок утих.

Мы связаны цепью родства неизменной.

Они с нами делятся всем:

Своим молоком, своей шерстью бесценной

А мы, мы их губим... Зачем?

Порочные – учит святое писанье –

По смерти должны перейти

В животных и птиц, и опять для страданья

На путь человека прийти.

И будет свершаться такое паденье,

Пока вечной жизни искра

За жизнею жизнь не пройдёт очищенье,

Став пламенем чистым костра.

Не может никто свой поступок неправый

И бремя тяжёлых грехов

Убийств всех очистить ценою кровавой

Пред взором всезрящих богов.

На голову чистого агнца не может

Никто возложить на земле

Греха, что терзает, как хищник, и гложет

Людей, утопающих в зле.

За всю свою ложь и отраву порока

Даст каждый ответ небесам,

За всё по закону возмездья жестоко

Несчастный поплатится сам.

Добро – за добро, зло – за зло. Во вселенной

Для всех одинаков удел:

Закон этот будет всегда неизменный

Для мыслей, для слов и для дел.


Так Будда говорил, и речи его были

Исполнены таким величием любви,

Что в складках риз своих жрецы укрыть спешили

Ножи, омоченные в жертвенной крови.

Приблизившись к нему с сложёнными руками,

Склонился государь, а Будда продолжал

Учить премудрыми и добрыми речами,

И весь народ ему торжественно внимал.

Он говорил им, как земля была б прекрасна,

Когда бы жили все согласней и дружней!

Зачем же убивать живых существ напрасно?

Ужель не хватит нам засеянных полей?!

Нам небеса дают и травы, и коренья,

И вкусные плоды, и воду. Для чего ж

С жестокостью убийц, не зная сожаления,

Мы без нужды на них заносим острый нож?

В святых словах его звучала мощь такая,

Любви и истины, что брахманы стыдясь

Отбросили ножи, его благословляя,

И пламя залили на алтаре своём.

Назавтра, по стране лишь солнце засияло,

Трубили вновь закон глашатаи везде,

И надпись все столбы и камни украшала

В садах, на улицах, на суше и воде.

Указ царя гласил: «Доселе позволялось

Для пищи и для жертв животных убивать,

Но нынче выше тот, чьё сердце греет жалость,

Лишь милосердный вправе милость ожидать».

И с этих пор на пышных берегах,

Где плавно Ганг течёт сереброводный,

Установился мир, изгнавший кровь и страх,

И жизнь текла теперь волной свободной.

Там человек был дружен с птицей, со зверьми.

Сам Будда милосерд ко всем без исключенья,

Кто вековым кольцом прикован был средь тьмы

К ужасной цепи вечного движенья.


Таким Господь наш был всегда,

Коль взгляд нам бросить сквозь года

К скале Мунда, в село Далидд,

То нам предстанет страшный вид.

В местах тех много лет назад,

Святые книги говорят,

Явился Будда на земле.

Он жил в пещере на скале,

Неподалёку от села,

Жил как брахман, чуждаясь зла.

И край тот голод посетил:

Жестокий зной опустошил

Страну, пожёг кругом поля.

От жара трескалась земля,

В лесах озера и пруды

Иссякли... Гибли без воды,

Без пищи звери и толпой

Перебирались в край иной.

Всё умирало без дождя.

Однажды Будда, проходя

Вблизи лощины, увидал

Тигрицу, бедный зверь стонал

На зноем выжженных камнях,

И смерть была в его очах.

Он, видно, много дней не ел:

Язык иссохнувший висел

Из воспалённой пасти... Грудь

Вздымалась, слабая, чуть-чуть.

Зверь представлял скелет живой,

На нём, как ветхий плащ худой,

Висела кожа на костях,

И опустело всё в сосцах.

В очах у матери был ад,

С любовью жгучей двух тигрят

Она лизала языком.

Со страшной мукою потом,

Издав отчаяния вой,

Поникла гордой головой.

И, видя это всё, Господь

Не мог страданья побороть.

«Как этой хищнице помочь? –

Подумал он. – Настанет ночь,

Никто к несчастной не придёт.

Она от голода умрёт.

Но средство есть ещё одно

Её спасёт, спасёт оно!

Что если я отдам себя

Ей в пищу, плоть лишь погубя?

Любви останусь верен я,

А в этом цель и жизнь моя!»

И, сняв сандальи, и шнурок,

И посох бросив на песок,

Из-за куста он вышел к ней.

«Вот пища для твоих детей

И для тебя!» – Благой сказал

И перед хищницей предстал.

И зверь, собрав остаток сил,

С голодным рёвом вдруг вскочил

И, сделав бешеный прыжок,

Упал с страдальцем на песок,

Когтями жертву стал терзать,

Суровый голод утолять,

А с ним мучительную злость...

Хрустела праведника кость,

И зверь, купаяся в крови,

Свой рёв слил с выдохом любви.


Такое чудо состраданья

Явил Господь уже тогда,

Не только ныне от закланья

Спасая мирные стада.

Узнав его происхожденье,

Стал царь Владыку умолять

Жить вместе с ним, и поклоненье

Его смиренное приять.


– С твоим высоким царским саном, –

Он говорил, – нельзя тебе

Бороться с мутным океаном

И победить его в борьбе.

Ты создан небом не для муки!

Не для тебя ярмо нужды!

Твои властительные руки

Да держут царские бразды!

Живи со мной и будь мне сыном!

Я одинок. Учи народ.

Восстань над царством властелином

Приемли скипетра почёт.


Но возразил без колебанья

Ему святой:


– Мой путь иной:

Для правды, света, состраданья

Венец я сбросил золотой.

Я жажду истины нетленной,

Я жажду вечного огня!

Хотя бы в свой приют блаженный

Позвали боги бы меня,

Но царство правды и закона

Хочу воздвигнуть всей душой!

К нему стремлюсь я неуклонно;

И в рощах Гайи голубой

Надеюсь свет найти заветный.

А этот свет мне не дадут

Ни подвиг риши беспредметный,

Ни благодатный твой приют.

Но если только я открою

Благословенную звезду,

К тебе с небесною звездою

Тогда я радостно приду.


Возликовав невероятно,

С благоговеньем неземным

Царь обошёл его трёхкратно

И ниц склонился перед ним.

А Будда, бледный, исхудалый

От шестилетней тяготы,

Пошёл опять стопой усталой,

Куда влекли его мечты.

Он шёл вдоль Найранджана речки.

Близ Урувилвы испокон

Аскеты жили. В том местечке

Был пятерыми встречен он.

Алара, Удра и другие

Затеяли с Сиддхартхой спор,

Сказав:


– Писания святые

Раскрыли всё нам с давних пор.

Всё в Шастрах! Там ответ ищите.

Знать больше Шрути не дано,

Их пояснить способны Смрити,

Искать же большего – смешно!


Но пять подвижников напрасно

Владыку уверяли в том,

Что весь закон светло и ясно

Открыт в писании святом:


– Мудрее Джняна-канды смертным

Быть невозможно, в ней ведь всё

О Брахме сказано предметно:

В чём его суть и бытиё,

Что он без действия, без тела,

Без страсти и без перемен,

Он – сама радость без предела,

Он – жизнь и мысль, вовек не тлен.

Иль человек быть лучше должен,

Чем Карма-канда говорит?!

Там сказано, что путь возможен

К богам(!), коль путник усмирит

Позывы низменной природы,

Описано, как страсть сдержать,

В чём смысл истинной свободы,

Как узы самости сорвать,

Как в ширь божественного влиться,

От лжи ко правде как уйти,

От битвы чувств как раствориться

В спокойствии... и там найти

Мир беспредельного молчанья...


Господь их слушал, но не мог

Найти в словах священных строк

Ни утешения, ни познанья.


Книга шестая

Если хочешь ты видеть, где позднее солнце садится,

То на запад иди ты от тысячи пышных садов

По долине, где Ганг среброводный широко струится,

Где поток Ниладжан с непокорным Моханом сребрится.

Ты иди по траве вдоль пленительных их берегов.

Там, где сёстры стремглав упадают в Пхалгу голубую,

Что течёт от Гайи до немых барабарских высот;

Возле этой реки есть пустыня, и в древность седую

«Урульи» её звал вкруг неё обитавший народ.

По окраине лес буреломный вершины свои ввысь возносит

К голубым небесам, закрывая от солнца ручей:

Он кипит и бурлит, точно вырваться бешено просит

На свободу и свет из зелёной темницы своей.

На опушке лесной, под могучим зелёным навесом,

Деревушка Сенани ютится, а в чаще лесной

Жил Всечтимый один, он беседовал с птицами, с лесом

О таинственной жизни и сумраке смерти немой.

Там он долго сидел, в размышленья свои погружённый,

Забывая о голоде, жажде... Случалось порой,

Что очнувшись от дум, обессиленный и утомлённый,

Свою бедную чашу у ног находил он пустой.

И тогда, не ропща, он питался плодами, что зрели

На деревьях кругом и срывалися с ветки родной.

Красота его блекла и тридцать два знака на теле,

Знаки Будды, исчезли с его красотою земной.
Жёлтый, сморщенный лист, с ветки свеянный бурей ненастной,
Вряд ли меньше похож на душистый, весенний листок,
Чем Владыка в те дни на божественный образ прекрасный,
Озарявший красою блаженства волшебный чертог.
Раз на землю упал наш Владыка, борьбой истомлённый,
Бледен лик его был и загадочен очерк чела,
Он без чувства лежал, точно смерти косой поражённый...
Сердце смолкло в груди... Кровь по жилам его не текла.
Но случайно пастух шёл лесною тропинкою мимо.
Он заметил Сиддхартху, на помощь к нему поспешил...
Солнце жгло его с неба сквозь ветви дерев нестерпимо,
Хищный коршун над ним в вышине неподвижно парил.

И пастух наломал веток розы цветущей и дикой,

И устроил из них над священной главою навес.

Он, как низший, не мог прикоснуться к особе великой,

А в Сиддхартхе признал он любимца земли и небес.

Он из козьих сосцов влил в уста неподвижные прямо

Молоко... Между тем, ветви быстро над ним проросли

И из нежных цветов к небесам аромат фимиамом,

Как с кадильниц святых, полился от цветущей земли.

И навес из ветвей стал похож на шатёр освящённый,

Что воздвигнут царю на охоте, вдали от дворца,

И пастух божеством счёл Сиддхартху и пал поражённый

Пред сияньем его вдохновенно святого лица.


Вот очнулся благой и просил пастуха из кувшина

Дать ему молока.


– О Владыка! – сказал ему тот. –

Шудра я и не смею коснуться рукой властелина.


Он ответил ему:


– Милосердье и тягостный гнёт

Всех существ на земле породняют. У всех без различья
Одноцветная кровь, одинаково слёзы сольны,
И никто на земле не родится со знаком величья,
И пред взором врагов все живущие в мире равны.
Благороден лишь тот, кто всегда справедлив неизменно;
Низок тот, кому низость и злоба одни по плечу.
Дай напиться мне, брат, а, когда я свой подвиг смиренно
Совершу на земле, я сторицей тебе заплачу.


Взвеселился пастух и исполнил Сиддхартхи желанье.
Дни прошли. Раз Благой на дороге толпу увидал:
С музыкантами шли танцовщицы, полны обаянья,
К храму Индры... Один музыкант на бансуле играл,
Бил другой в барабан, третий струны тревожил ситары...
Стройно вторил им звоном на ручках изящных браслет:
Каменистой тропой шли на праздник весёлые пары,
Чтоб всесильным богам принести свой весёлый привет.
Впереди музыкант шёл с подругой прекрасной и юной

И струну за струной на ситаре тревожил слегка,

Женский голос звенел под журчавшие весело струны,

И лилась её песнь, как по камням струя ручейка.


– Под ситару танец в радость,

Коль настроена она,

Потому беспечно младость

Так в ситару влюблена.


Вы настройте нас, ситары,

С вами в тон, невысоко,

Пусть закружат в танце пары

Беззаботно и легко.


Перетянешь струны – лопнут,

Недотянешь – замолчат.

Пусть танцоры хлопнут, топнут,

Вместе с вами зазвучат, –


Танцовщица так пела, спускаясь тропинкой лесною,

Точно бабочка, лёгкой одеждой на солнце блестя.

И не знала она, что святого под пальмой густою

Вразумила своей беззаботною песней дитя.

Будда поднял чело, провожая кружок этот шумный,

И сказал им во след:


– Да, пожалуй, вы правы, друзья:

Как порой, мудреца поучает невольно безумный,

Так меня научила нехитрая песня твоя:

Я струну бытия натянул слишком сильно и смело,

Чтоб спасти на земле всех мелодией этой струны,

И в то время, как глаз прозревает уж истину, тело

Умирает без сил, а теперь-то они и нужны!

Нет, я должен иметь всё, к чему я стремился так страстно!

А иначе умру, и со мною навеки умрут

Упованья живых, и погибнут усилья напрасно,

И спасительный свет уж слепцы никогда не найдут!


Неподалёку от Владыки

Жил человек, его стада,

Богатства – честный плод труда –

Завидны были и велики.

Он был в почёте и признаньи

За благочестье, от того

Села название Сенани

Происходило от него.

Он был друг бедных и больных,

Его жена Суджата – тоже.

Она в окрестностях своих

Слыла всех лучше и пригоже,

И в мирной сельской тишине

Она судьбу его делила,

И если б небо наградило

Её сыночком, то вполне

Она сочла б себя счастливой.

Лакшми столь много раз она

Молила, верою полна,

И громко вслух, и молчаливо.

Лишь полнолуние пройдёт,

Она к Лингаму дар несёт,

Девижды девять раз обходит,

В молитве глаз с него не сводит

И приношения кладёт:

Венки жасмина, рис и масло,

Что из сандала, – всё напрасно,

Ей небо сына не даёт.

И поклялась тогда Суджата

Лесному богу, что из злата

Сосуд ему преподнесёт

Под древо, в коем он живёт,

Коль он молитве жаркой внемлет,

Участье в жизни их приемлет,

Семья их сына обретёт.

И вот свершилось: сын родился,

Красивый радостный малыш,

Здоровый миленький крепыш

На радость всем вокруг явился.

Три месяца прошло с рожденья

И с сыном на груди шла мать

В лес, чтобы жертвоприношенья

Лесному богу предлагать.

Слуга, отправленный Суджатой,

Чтоб лентой дерево обвить,

Вернулся, трепетом объятый

И стал в восторге говорить:

– О госпожа! В зелёной сени,

Где ты готовишь торжество,

Сложивши руки на колени,

Сидит лесное божество.

Какое дивное сиянье

Вокруг чела его горит!

Какого полон обаянья

Его величественный вид!


В благоговении безмолвном

Пред Буддою склонилась мать,

Чтоб с сердцем, радостию полным,

След ног его поцеловать,

И говорила:


– О, да будет

Владыка добр к своей рабе!

За скромный дар да не осудит,

Да снизойдёт к моей мольбе!

Вот молоко. Свои сосуды

Я для тебя им налила...


И мать смиренно в руки Будды

Златую чашу подала,

И, окропив в благоговеньи

Все пальцы рук его водой,

Остановилась в отдаленьи

С смущённой радостью душой.

И молоко свершило чудо:

В оцепеневшем сердце вновь

Почувствовал Владыка Будда

Переливавшуюся кровь;

Лишенья, голод и усталость

Вдруг миновали, точно сон.

И подкреплённому казалось,

Что он незримо окрылён,

Что дух, свершивший, точно птица,

Через пустыни свой полёт,

Спешит блаженством насладиться

На благодатном лоне вод.

И всё светлее становилось

Его лицо, и робко мать

Спросила:


– Мог ли дар мой милость,

Всечтимый, пред тобой снискать?


И он спросил:


– Что принесла ты?


– Святейший, невелик мой дар, –

Последовал ответ Суджаты, –

Я от пятидесяти пар

Коров, которых подоила,

Густым и свежим молоком

Пар двадцать пять других поила,

И, подоивши их, потом

Пошла и выбрала из стада

Коров числом уж двадцать пять.

Их напоив, решила: надо

Мне дважды сделать то опять.

Так снова то же повторила:

Двенадцать взяв других коров,

Их напоила, подоила,

И дар мой был почти готов.

Коров шесть самых лучших наших

Поила этим; их дары

В серебряных варила чашах

С сандалом, с примесью амбры,

И рис, на ниве возращённый,

Как жемчуг, взятый на подбор,

В раствор бросала благовонный

И кипятила тот раствор.

Услышал бог моё моленье:

Послал мне сына за него,

И вот за то в благоговеньи

Благодарю я божество.


И тихо складки покрывала

Господь наш отстранил рукой,

Рукой, которая спасала

От зла и смерти мир живой,

И, возложивши руки эти

Младенцу нежно на чело,

Сказал:


– Да будет в этом свете

Тебе отрадно и светло.

Да не касается тревога

Твоей души! Но за него

Ты накормила здесь не бога,

А только брата своего.

Я был царевичем когда-то,

Теперь я странствую шесть лет:

Земля зловещей тьмой объята,

И для неё ищу я свет.

И я найду его! Нетленный,

Уж он мерцает предо мной,

Как луч любви благословенной,

Как свет денницы золотой.

Но плоть моя в борьбе устала.

Теперь же, добрая сестра,

Мне пища силы даровала,

И не забуду я добра.

Но отвечай мне: неужели

Тебе отрада – жизни нить,

И у тебя нет больше цели,

Как жить, молиться и любить?


Она ему в ответ:


– Не скрою,

Моя душа невелика,

Но долго ль влагой дождевою

Наполнить чашечку цветка?!

Пусть дождик чуть лишь сбрызнет поле –

Им полон лилии цветок,

И для моей смиренной доли

Довольно счастия дал рок.

Мой повелитель добр и нежен,

Улыбка сына ярче дня,

И мир жилища безмятежен...

Что ж нужно больше для меня?

Встав рано, поклонясь восходу,

Я целый день забот полна:

Воздав богам, затем народу

Распределить я хлеб должна,

Украсить дерево святое,

Работу всем служанкам дать,

А ровно в полдень, на покое

Владыку дома приласкать.

Домой приходит он усталым,

На грудь главу склоняет мне,

А я пою и опахалом

Над милым вею в тишине.

Там ужин... Вечер наступает,

Я за столом служу ему.

Вот ночь лампады зажигает,

И блеск Луны ласкает тьму.

И, помолившись в нашем храме,

В зелёном садике потом

Мы, побеседовав с друзьями,

Ко сну спокойные идём.

И как же мне не быть счастливой?

Я – мать, угодная богам,

А сын мой жизнею правдивой

Мне путь укажет к небесам.

В писаньи есть: «Кто созидает

В степи для ближних водомёт,

В пустыне дерево сажает,

Иль честно сына воспитает,

Тот в небо с дэвами войдёт».

А книгам верю я смиренно:

Я не умнее тех мужей,

Что их писали вдохновенно,

Что знали таинства вселенной,

Сердца читали у людей.

Я также думаю, что всюду

Добро исходит от добра,

А зло – от зла, и верить буду,

Что сладкий плод, когда пора

Его придёт, на свет выходит

Из корня сладкого всегда,

Что доброту любовь приводит,

А злую ненависть – вражда,

Что порождает мир – терпенье,

А, если мы умрём, для нас

Настанет, может быть, мгновенье

Счастливей, чем минувший час.

Зерно даёт нам колос целый,

Где скрыто зёрен пятьдесят;

А почки этой астры белой

Цветы огромные таят.

Учитель! Знаю, есть печали,

Пред ними – даже смерть нема:

Умри дитя моё, едва ли

Переживу его сама.

Тогда, держа в объятьях сына,

Я б на святой небесный суд

Ждала в том мире господина,

Где жёны верные живут.

А коли смерть неумолимо

Возьмёт Сенани на костёр,

Взойду за ним в покровах дыма

В последний огненный шатёр.

Ведь если смертию примерной

Жена индийская умрёт,

За каждый волос свято верной

Века муж в Сварге проживёт.

Так страха смерти я не знаю.

Пусть я любима и люблю,

Я о других не забываю:

Больным и нищим помогаю

И небеса о них молю.

Добро творю я, где возможно,

И твёрдо верую в одно:

Что всё, что есть, то непреложно,

И благо в нём заключено.


Ответил Будда ей смиренно:


– Ты мудрости самой мудрей!

Своею речью драгоценной

Научишь ты учителей.

Довольна будь своим незнаньем,

Тебе путь истины знаком.

Расти, сияя обаяньем,

Благоухающим цветком.

Для лепестков твоих атласных

Свет правды будет слишком жгуч,

Пусть их для нег святых и ясных

Лелеет долго светлый луч.

Ты поклонилась мне, как богу,

А я склоняюсь пред тобой.

Ты знаешь к истине дорогу,

Как голубь любящий – домой.

Тебя возвышенную зная,

Понять не трудно, почему,

Своих надежд не покидая,

Мы не бросаем жизни тьму.

Да будет мир с тобой всецело,

Пусть также я моё свершу,

Как ты своё свершить сумела.

Теперь же, добрая, прошу

Тому, кого ты принимала

За бога, это пожелать.


И осчастливленная мать:

«Да будет!» – тихо прошептала.

К Владыке мальчик, между тем,

Ручонки простирал, и духом,

Быть может, знал он больше, чем

Мы все умом, глазами, слухом.

А Будда, пищей подкреплён,

Ко древу Бодхи путь наметил,

Где предначертано, что он

Познает жизни всей закон,

Чтоб людям их путь был бы светел.

(То были славы времена,

С тех пор то дерево священно,

С тех пор его листва бессменно

Свежа, густа и зелена.)

И шёл Владыка величаво,

И пел ему небесный свод:


– Миры, ликуйте! Слава! Слава!

Учитель к истине идёт!


Когда проходил он под сенью зелёной

Деревьев, меж пышных кустов,

Земля подстилала ему благовонный

Ковёр из травы и цветов.

Деревья вершины пред ним преклоняли,

И боги ему с ветерком

Дыханье небесных цветов посылали,

И звери смотрели тайком.

Смотрели на Будду все: кто из пещеры,

Другие из чащи лесной.

Забыв о вражде своей, вепри, пантеры,

Олени сбегались толпой,

Из трещины камня змея появилась,

Забывши влечения зла,

Она изумрудной головкой склонилась

Пред Буддой и так замерла.

Рой бабочек пёстрых, как радугой томной,

Крылами его обвевал,

И выпустил на землю коршун огромный

Добычу и клёкот издал.

Тут векша за ним по деревьям скакала,

Там ткач на гнезде ликовал,

И ящерка весело рядом сновала,

И голубь, воркуя, летал.

Все знали, что миру готовится чудо,

И хоры небес и земли,

Сплотясь, воспевали Учителя Будду

Повсюду – вблизи и вдали:


– Господь, любовию обильный!

Ты, поборовший гордость, гнев,

Внемли, всечтимый и всесильный,

Благословляющий напев!

Для всех ты жертвовал собою!

Гряди же к дереву, господь!

Спеши божественной душою

Страданья мира побороть!

Гряди, о светлый и всечтимый!

Настал твой час. Уж сотни лет

Его ждал мир необозримый,

И в эту ночь да будет свет!


И только под Бодхи воссел наш учитель,

Сгустилася ночь, и Мара,

Царь мрака, узнал, что пришёл искупитель,

Светильник любви и добра.

Созвал он к себе всех подвластных собратий,

Из бездн и ущелий... На зов

Примчались и Тришна, и Рага, Арати

С толпою презренных рабов:

Невежество, низкие похоти, страсти,

Отродия мрака и зла,

Слетелись, чтоб всеми орудьями власти

Разрушить святые дела.

Они ненавидели Господа славы.

Но кто из святых мудрецов

Постичь мог, как были их козни лукавы,

Как гнев их был страшно суров?!

Они насылали грозу за грозою:

То гром беспощадный гремел,

То тучи по небу неслися толпою,

Сверкая мирьядами стрел;

То сладкие речи коварно шептали

И в образах нежных, как сны,

В цветах и листве наготою сверкали,

Как светлые духи весны;

То пеньем манили его к сладострастью,

Сомненьем кружились над ним;

То дух искушали величьем и властью,

Но Будда сидел недвижим.

Сначала к нему чередою являлись

Могучие демоны зла:

Все десять прислужников Мары пытались

Храм света разрушить дотла,

И первый из них – Себялюбье, который

Себя только видит во всём

И хочет, чтоб все ему были опорой,

Чтоб думали только о нём.


– Коль вправду ты Будда, – сказал он лукаво, –

Ты спасся, довольно с тебя!

Прими от богов благодать, ныне слава

Твоя! Так живи не скорбя.


А Будда:


– Что в этих словах – то презренно,

Что ложь – то проклятье. Ступай

И тех, кто лишь любит себя неизменно,

Лукавством своим искушай.


Сомненье ему появилось на смену

И глухо шептало:


– Взгляни,

Какую всему, что ты видишь, дать цену?

Всё – призраки, тени одни!

Ты гонишься также за собственной тенью.

Восстань и иди! Нет пути,

Как только отдаться спокойно презренью

Ко всем, ибо мир не спасти.


Но Будда ответил:


– Ты лжёшь, искуситель,

Коварнейший недруг людей,

Меж нами нет общего, я – просветитель,

Ты ж злобный создатель теней.

Тогда за Сомненьем пред Буддой предстала

Колдунья. Она за собой

Несёт суеверья и мрака начала

И к истине пышет враждой.

Ей имя дано неспроста Ритуальность:

Жонглируя душами всласть,

Покровом обрядов скрывает реальность,

Стяжая над верою власть.

Она обладает познанья ключами,

Что могут враз ад затворить

И свет, испускаемый всем небесами,

На жизнь благодатью излить.


– Ужель ты посмеешь, – колдунья сказала, –

Отринуть священный завет,

Низвергнуть великих богов с пьедестала,

Изгладить обычаев след?

Ужели посмеешь ты храмы тревожить,

Разрушить властителей трон,

Священников хлеб, царств основы низложить –

Всё то, что даёт нам закон?


Но Будда ответил:


– Всё то, что ревниво

Хранишь ты, – лишь форма одна,

Что истинно – вечно, свободно и живо!

Иди!


И исчезла она.

Затем появился ещё соблазнитель,

То Кама, царь всяких страстей,

Царь мира и даже богов повелитель,

Лукавый и хитрый, как змей.

Смеясь, подошёл он к подножию древа,

Скрывая свой лук за спиной,

Увитый живыми цветами, а слева

Стрел полный колчан вырезной.

То были желаний смертельные стрелы.

На каждой стреле трепетал

С пятью язычками, беспечный и смелый,

Огонь наподобие жал.

С ним вместе в священное уединенье,

Как девственных призраков рой,

Сорвались в лучах золотистых виденья,

Сиявшие дивной красой.

Они ворковали так сладостно-нежно

Волшебные гимны любви,

Что слушала ночь их, томяся мятежно,

И сыпала звёзды свои,

И, радостно вторя невидимым струнам,

Лилася их песнь, как ручей,

О ласках, о неге, о счастии юном

В объятиях милой своей;

О том, что нет в мире нежней и дороже

Для смертного – пышных волос,

Трепещущих персей, атласистой кожи,

Блаженством исторгнутых слёз,

Что нет совершеннее женского тела,

Гармонии линий живой,

Чарующей взоры свободно и смело,

Пленяющей душу красой.

– С волнением крови её сознаем мы

Всем сердцем и всем существом,

Нам дивные чары её так знакомы,

Мы носим их в сердце своём.

Сжигаемы страсти блаженным пожаром,

Мы жадно владеть ей хотим,

Как истинным благом, бесценнейшим даром,

Как небом безбрежным своим:

О кто не забудет страданья и муки,

Когда к нему льнёт красота,

Вкруг шеи кольцом замыкаются руки,

К устам приникают уста.

Когда в поцелуй заключён благодатный

Весь смысл нашей жизни, весь мир необъятный!


Так пели они и чарующей страстью

Манили его в тишине

С собой к наслажденью, к восторгам и счастью,

К любви, к незакатной весне.

Они в сладострастно-мучительной пляске

Являли, как почки цветка,

Лишь только одни соблазнявшие краски,

Но сердце скрывали пока.

Из смертных такой красоты несказанной

Не видел никто никогда.

Красавицы пели: «Я жду, мой желанный!

Возьми. Я твоя навсегда!»

Учитель остался объятый покоем.

Но Кама дал знак им жезлом,

И все отступили сверкающим роем...

И тихо во мраке ночном

Пред взором Сиддхартхи предстало виденье,

Затмившее всех красотой.

Ах, то Яшодхары его отраженье,

То образ жены молодой!

Ей слёзы тоски отуманили очи.

Объятья влекли за собой,

И, точно волшебная музыка ночи,

Звучал её голос мольбой:


– Царевич! Я здесь от тоски умираю.

Ответь мне: ты встретил ли край,

Подобный прекрасному нашему краю,

Где жизнь – обаятельный рай!

Где б так отражало, как наша Рохини,

Пленительно зеркало вод

Сады, восхитительных замков твердыни

И весь голубой небосвод.

Я долго в слезах о тебе тосковала...

Вернись, о Сиддхартха! Вернись!

К груди моей ты приложись, как бывало,

Устами уст жадных коснись!

Взгляни: я умру от холодной печали,

Мне мир без тебя так уныл!

Взгляни же, мой милый! Взгляни! Я не та ли,

Кого ты так пылко любил?!


И Будда ответил:


– Напрасно ты просишь

От имени милой меня.

Коварная тень! Её образ ты носишь,

И я, его свято ценя,

Тебя проклинать не хочу и не смею.

Сокройся же призрак! Уйди!

Обманом своим и игрою своею

Ты чувств не разбудишь в груди!


И по лесу крик прозвучал и, мерцая

Сияньем болотных огней,

Сокрылася духов нечистая стая,

Туманом одежд своих лес застилая,

Пугая уснувших зверей.

Исчезли... И небо вокруг омрачилось

В дыхании грозных страстей.

Чудовище Ненависть тут появилось,

Обвитое полчищем змей.

Из грудей обвиснувших змеи сосали

Губительный яд молока,

И, зло извиваясь, шипенье сливали

С проклятьем, звучащим века.

Но злоба её не смутила Святого.

Он взором смиренным очей

Заставил презренную смолкнуть сурово.

Шла Чувственность следом за ней,

Которая жизнь обожая лишь в яви,

Над нею царит, как чума.

Тщеславие следом зовёт его к славе,

Подвластна ей мудрость сама;

Мать дерзости, битв, западни, своевольства.

За нею – спесивый порок,

Дух Гордости. Следом шло Самодовольство,

Спокойной надменности рок.

А там, с безобразной и гнусной толпою

Нетопырей, гадин и жаб

Тащилось Невежество грязной стопою,

Мать страха и лености раб.

Слепая колдунья, при взгляде которой

Сгустилася полночь черней,

Земля всколебалась и дрогнули горы,

И тучи, бросавшие молний узоры,

Пролилися морем дождей.

Казалося, к ранам земли приложили

Огонь, и весь воздух над ней

Наполнился смрадом и шелестом крылий

И визгом незримых зверей;

Казалось, что бездны раскрыли все пасти,

Исторгнул чудовищ всех ад,

И страшные лица, и грязные страсти

С шипеньем и рёвом кишат.

Но святостью, точно стеною незримой,

От демонов злых ограждён,

Их даже почти не заметил Всечтимый,

В глубокую мысль погружён.

И Бодхи не дрогнуло даже ветвями,

Полно небывалой красы,

Как в час полнолунья, когда над кустами

Зефир не повеет и с листьев крылами

Не сбросит алмазной росы.

Природа бесилась с мучительным гневом

Вне тени, бросаемой благостным древом.


И в третию стражу, лишь скрылись от Будды

Все демоны и прилетел

Зефир от Луны, уж до Самма-самбудды

Подняться Учитель успел.

При свете, для взоров людей непонятном,

Увидел он ясно вдали

Ряд всех своих жизней в кругу необъятном

На лоне унылой земли.

И в сумрак времён погружаясь все боле,

Узрел он пятьсот пятьдесят

Отдельных, томительных жизней на воле,

И дальше проник его взгляд.

Так странник, окинувший с горной вершины

Весь пройденный путь за собой,

Всё видит: дорогу, болота, стремнины,

Зловещие бездны, леса и равнины,

Откуда он путь начал свой.

И лестницу жизней увидел Владыка

От первой, где, точно в ночи,

Всё смутно, неясно, угрюмо и дико

И вплоть до последней, где всё так велико,

Где правда бросает лучи,

Где десять святых добродетелей ясно

Путь кажут наверх к небесам;

Он видел, как новая жизнь полновластно

Сменяет предшественниц там,

Как новые жизни берут там начало,

Где старым приходит конец,

Как всё, что одна жизнь в борьбе обретала,

Другая вплетает в венец,

Как строго отчёт отдают за потери,

Как гибнет всё то, что старо,

Как зло отворяет злодейству лишь двери,

Добро ж порождает добро,

А смерть без ошибки подводит итоги,

Ничто от неё не уйдёт,

Ведёт она счёт самый верный и строгий

И в новую жизнь отдаёт.

Минувшее всё в настоящем сокрыто

По воле бесстрастной судьбы,

Ничто не отвергнуто ей, не забыто

Из мелочей вечной борьбы!


И в среднюю стражу достиг наш Учитель

Прозренья в те сферы, куда

Подлунного мира тоскующий житель

Проникнуть не мог никогда.

Туда, где миров миллионы безмолвных

Незримы для взоров с земли,

Плывут величаво в сапфировых волнах,

Как вечных богов корабли...

Все это увидел он в образах ясных

И вечность прозрел пред собой.

Что разума сила постигнуть не властна,

Постиг он всезрящей душой.

Увидел, как циклами время вращалось:

В больших циклах меньшие шли;

Как всё, что являлось, затем растворялось,

Как тело вселенной степенно менялось,

Как формы, возникнув, ушли.

Всё это объял пониманием Владыка,

Что нам недоступно понять,

Настолько стремленье в нём было велико

Страдание смертных унять.

Он мог сосчитать капли Ганги с истока

До самого устья легко.

Не стало преград для духовного ока,

Что видит всю суть глубоко.

Он духом постиг недоступное взорам,

Постиг, как в лучах бытия

Возникла из тьмы гармоническим хором

Миров многоликих семья.

Носясь в океане лазури предвечной,

Он видел ту Волю во всём,

Которая весь этот мир бесконечный

Ведёт благодатным путём,

Ту Волю, которой всё дивно-покорно,

Всё, даже и сонмы богов,

Которая всё разрешает бесспорно

И всё создаёт, и бросает, как зёрна,

В пространство мирьяды миров;

Ту Высшую Власть, что везде созидая,

Всё рушит, чтоб снова создать,

Незримо повсюду и всем управляя,

Несёт в тленный мир благодать,

События каждые к пользе всех сводит,

Все формы ведёт к красоте,

Суждения к истине плавно подводит,

Мечтающих движет к мечте.

Препятствий могучая Воля не знает,

Отняв что-то, дарит взамен,

И лучшим хорошее в срок заменяет,

Вращая спираль перемен.

Во благе живут те, кто Власти сей служат,

Во зле – кто противятся ей,

И участь свою те и эти заслужат

В потоке связующем дней.

Червяк, кто ползёт, как положено роду,

И сокол, кто с жертвой летит,

Полезны по-своему, следуя своду

Законов, творящих магнит.

Всё в мире друг к другу всегда тяготеет,

Всё связано узой родства:

Со звёздами капля труд общий имеет,

Сверкая красой естества.

И тот человек, кто всем сердцем желает

Собратьям своим помогать,

Живёт лишь для смерти, на миг умирает,

Чтоб жизнь лучше прежней принять.


Когда же четвёртая стража настала,

Он тайну страданья познал,

Одна «благородная истина» стала

Началом других трёх начал.

Так первой открылась ему Дуккха-Сатья,

Святейшая истин святых:

За жизнью повсюду блуждают проклятья

Страданий и горя земных.

Страдания эти разрушить лишь можно,

Разрушивши мир с бытиём,

С рожденьем, с любовью, со всем, что тревожно

Нас жжёт без пощады огнём.

Оставить всё то, что на миг преходяще:

Любовь, отвращение, боль, –

И то, что нам кажется в ней всего слаще,

И то, что даёт вкус и соль.

Рождение, рост, увядание – это

Авидья, невежество, ложь.

Что жизнь как не память о песне, что спета?

Реальность – пока лишь поёшь.

Но тот, кто познал всю тщету обольщенья,

Познал, что оно западня,

То что ему жизнь и её вожделенья?

Он только заботится, как без мученья

От жизни избавить себя.

Печальный восторг и услада печали –

Ловушка не видящим суть,

Самскара, которую все избегали,

Кто глубже решил заглянуть.

Такие увидели, что заблужденье

Всецело владеет умом,

Оно поражает Виджняну – стремленье

Всему дать оценку кругом.

Слепое движенье ума увлекает

Материю возле себя

И формы обманные тем воплощает,

Свой плод – Намарупу – любя.

Так чувства рождаются мало-помалу,

Приятны иль нет – всё обман;

Ведана в себе заключает начало

Желаний и грёз океан.

И смертный по мутным волнам океана,

С палящею жаждой в груди,

Как утлый челнок властью сил урагана,

Несётся на смерть впереди.

Напрасно пытается влагой солёной

Он жажду свою утолить:

Чем более пьёт он, больной, истомлённый,

Тем более хочется пить.

Так, чувствами жизнь насыщая, терзает

Нас Тришна – желания мать,

От берега снова в пучину бросает,

Мешая к причалу пристать.

Богатство, почёт, сластолюбие, слава,

Гнев, гордость, любовь, красота,

В мишурных одеждах кружась величаво,

Как призрак манят, как мечта.

Но мудрый не станет гоняться за тенью,

В душе просветлённой своей

Не даст он созреть роковому влечению

И гасит порывы страстей.

Душа, усмирённая волей, не просит

Пустых, мимолётных утех,

И кротко глухую борьбу переносит,

Как прошлым навязанный грех.

И страсти стихают и гибнут... Тогда-то

«Я», подвигов светлых итог,

Становится чисто, безгрешно, и свято,

И чуждо житейских тревог.

Тогда ему поисков счастья не надо,

Очищена кармы стезя,

Свободна от мук, и тлетворному яду

Проникнуть от плоти нельзя.

Душа неподвластна греху и здорова,

Свободна от тяжких оков...

Теперь она выше страданья земного,

Счастливей царей и богов.

Ей больше не нужно ни места, ни тела,

Она, завершая свой путь,

Всех скандх притяжение уж одолела

И в плоть её вновь не вернуть.

Неймёт над ней власти уже Упадана –

Привязанность стала чужда;

И Бхава, и Джати, и Джара-Марана

Утихли, в них спала нужда.

Желание жить в бесконечном тумане

Смолкает, и жизнь, как во сне,

Проходит без жизни, в блаженной нирване,

В покое, в святой тишине.


Как только лишь звёздочки ночь погасила,

Зажглась на востоке заря,

Так алое утро земле возвестило

О славной победе царя.

Светлел небосклон, и пурпурное пламя

Росло и росло в небесах,

Как будто вдали развевалося знамя

В торжественно-светлых лучах.

И горы, обвитые ночью в туманы,

Всех раньше увидели свет

И, пурпуром нежным его осияны,

Светились, как нежный привет.

Почувствовав тёплого утра дыханье,

Раскрыли цветы лепестки,

И тихо прошло золотое сиянье

По сонному лону реки.

И слёзы исчезнувшей ночи сверкнули

Алмазом во влажной траве;

Всё: лес и равнины – в лучах потонули,

И рой облаков в синеве.

И солнце нашло антилопу, коснулось

Очей её робких, шепча:

«Румяное утро проснулось, проснулось!»

И нежной рукою луча

Встревожило в гнёздышке птичек:

«Вы спите, – шепнуло, – проснитесь! Пора!

Проснитесь и ясное солнце хвалите,

Как вечный источник добра...»

И птицы воспели ему славословье:

Торжественный гимн – соловей,

Дрозд, голубь, колибри – все пели с любовью

Привет средь зелёных ветвей.

И так это утро смиреньем сияло,

Что мир по земле разлился:

Убийца забыл о ноже, и меняла

За труд без обмана взялся,

Грабитель добычу вернул со слезами,

Войну прекратили цари,

Больные расстались с недугом, одрами

При первом же блеске зари.

Все злые сердцами враз добрыми стали,

А добрые стали нежней,

Как будто рассвета лучи доставляли

Бальзам в души смертных людей.

И даже сама Яшодхара, тоскливо

Все дни без Сиддхартхи влача,

Проснулась внезапно светла и счастлива

В то утро при блеске луча.

Как будто кончались печали разлуки...

Весь мир стал внезапно добрей,

Утихли рыдания, стоны и муки,

Порвалися звенья цепей.

И духи, прозрев появление Будды,

Над сонной землёй пронеслись...

И пели: «Свершилось великое чудо...

О, мир утомленный, проснись!»

Жрецы с удивлённым народом стояли,

Любуяся Солнцем, и все:

«Великое что-то, – невольно шептали, –

Есть в этой небесной красе!»

Все жители леса спокойно дружили,

Лишь только настал этот день:

Лань с хищником рядом из озера пили,

С тигрицею пасся олень;

Без страха резвилась зайчиха с семьёю

У мрачной скалы, где орёл

Сидел неподвижно; а там со змеёю

Ребёнок безбоязно шёл.

И бабочки, радугой пышной сверкая,

Летали с цветка на цветок,

И с ними кружилася ласточек стая,

Резвился беспечный щурок.

Учителя дух почивал неизменно

На людях, на птицах, зверях,

А сам он под древом сидел вдохновенно

В сияющих алых лучах...

И вот, наконец, поднялся Благодатный,

И голос, могучий, как гром,

Мирам и векам всем доступный и внятный

Звучал неземным торжеством.


– Я долго искал, презирая соблазны,

Того, кто под солнцем воздвиг

Темницы печали и искусов разных,

И труд мой был страшно велик.

Но кончился поиск!.. Отныне я знаю

Тебя, о строитель! Теперь

Я мрачное зданье твоё разрушаю

И в царство обмана навек закрываю

Преступно манившую дверь.

Твой замок разрушен!.. На старых основах

Уж ты не воздвигнешь столбы...

Окончилось царство соблазнов суровых

И время тяжёлой борьбы.

Обрёл я спасенье, и с ним невредимым

Иду я, как с факелом неугасимым!


Книга седьмая

Печально жил царь Шуддходана в разлуке

С Сиддхартхой, желая опять

Услышать сыновнего голоса звуки

И образ его увидать.

Печально жила Яшодхара в разлуке

С царевичем, точно вдова,

Лишь ведая только страданья и муки,

Жалея о том, что жива.

Купцы и верблюдов погонщики часто

С собой приносили им весть,

Что где-то, далёко от Капилавасту,

Отшельник неведомый есть.

И царь Шуддходана с надеждой блаженной

Туда посылает гонца:

Увы, там встречает гонец неизменно

Какого-нибудь мудреца.

Однажды в торжественный праздник Васанты,

Когда зеленеет листва,

По зорям, как будто одев бриллианты,

Сверкает росою трава,

Сидела царевна на травке зелёной

У берега тихой реки,

Где лотос, в своё отраженье влюблённый,

Едва распустил лепестки.

Бездушно катилась река... А бывало,

Хрустальное зеркало струй

Слиянье двух пурпурных уст отражало,

Слиянье двух уст в поцелуй.

Глаза Яшодхары от слёз потускнели,

Ввалилися щеки, уста

Сомкнулись и точно цветок побледнели,

А пышных волос красота

Была по обычаю вдов неизменно

Завязана в узел простой.

Ни скрепки на ткани её драгоценной,

Ни пряжки вверху золотой!

С трудом её ноги спускались с постели.

То время прошло, как она

На зовы любви с быстротою газели

Летела, светла и нежна.

Глаза её, солнцем пылавшие смелым

И ночь превращавшие в день,

Померкли, и в зеркале их потускнелом

Бродила унылая тень.

В руке она пояс железный держала,

Забытый Сиддхартхой в дворце

В ту ночь, как ей сердце печаль растерзала,

Когда она страшную весть услыхала

О милом своём беглеце.

(О горькая ночь, мать всех дней безутешных!

Любовь высшей силы, когда

Была столь безжалостна к участи грешных,

К любови земной, к счастью жителей здешних,

Кто скованы жизнью всегда?!)

С ней рядом шёл сын безмятежно весёлый –

Сиддхартхи священный залог,

Божественно чистый Рахула, который

Уж встретил седьмой свой годок.

И к пруду, где лотос сребрился узорный,

Пришла Яшодхара, грустя,

Тут рыбкам сверкающим хлебные зерна

Бросало, смеяся, дитя.

Рыбёшки хватали те зерна, играя,

А мать при полдневных лучах,

Станицу родных журавлей провожая,

Шептала с слезами в очах:


– О милые птицы! Быть может, летая,

Случится его вам видать,

Скажите, что я здесь в тоске умираю,

Что я от любви и желанья сгораю

Его поскорее обнять!


Так мать с семилетним малюткой стояли.

Он – негой весны обуян,

Она – в безнадёжной, глубокой печали.

Служанки приблизились к ней и сказали,

Что в город пришёл караван.


– Трапуша и Бхаллика шли издалёка,

Почётные люди, купцы.

У них есть чудесные ткани востока,

Сокровища, птицы, ларцы.

Но что всех сокровищ бесценней и краше,

То – весть о Сиддхартхе, о том,

Кто – твой повелитель и солнышко наше,

Кого мы так трепетно ждём;

Они его видели и преклонили

Колени пред светлым лицом,

Всего, что ему в колыбели сулили,

Достиг он, достиг с торжеством.

Он всеми почтён, как Великий Учитель

Премудрых, Святой из святых.

Он – Будда, он грешного мира Спаситель,

Сокровище мыслей благих.

Его милосердье как небо велико,

Спасёт он им всякую плоть.

Внемли и ликуй. К нам идёт наш Владыка,

Прославленный миром Господь.


И кровь Яшодхары взыграла мятежно,

Как светлого Ганга волна,

Когда растопляет снега её нежно

В истоках дыханьем весна.

Царевна смеялась и радостно пела,

И била в ладоши... Потом

В светлицу купцов привести повелела

И там им устроить приём.


– Как рвётся к воде обессиленный жаждой, –

Сказала она, – так хочу

Безумно упиться я весточкой каждой!...

Скажите, что я заплачу

Им золотом щедро за каждое слово,

Богатством мешки их набью...

Что есть у меня – всё отдать я готова,

Когда благодарность мою

Дарами способна я выразить. Сразу

Все вместе придите ко мне,

Я всё вам отдам: бриллианты, алмазы,

Каких не видать вам во сне.


И вот во дворец Яшодхары вступают

Купцы, как в божественный храм.

Их ноги разутые тихо ступают

По золотом шитым коврам.

Их взор ослепляют узоры и блестки.

Несмело раздвинув рукой

Тяжёлые складки цветной занавески,

Вошли они в царский покой.


– Почтенные люди! – как музыка ночи,

Приветствовал голос купцов,

Завеса скрывала прекрасные очи,

Как звёзды покров облаков. –

Скажите, то правда ль, что странствуя много,

Царевича встретили вы,

Он Буддою стал, и его вы, как бога,

Почтили склоненьем главы?

Что шествует к нам он, исполненный славы,

Как свет, разгоняющий тьму?

Скажите, и если слова ваши правы,

То вас, как друзей я приму.


Трапуша сказал:


– Да, мы точно видали

Того, кто царевичем был.

С молитвой к стопам его мы припадали,

И он нам сердца просветил.

Под деревом Бодхи, у Пхалгу священной,

Свершилося то, что спасёт

Весь мир и как солнце над всею вселенной

В божественной славе взойдёт.

Потерянный нами царевич явился

Превыше царя из царей,

Мир новым Спасителем обогатился –

Вот жатва печали твоей.

Знай: он теперь выше мирских огорчений,

Подобно богам, он далёк

От зла, от страданий земных и сомнений,

В нём истины вечный залог.

Из города в город, людей поучая,

Он шествует с миром сюда,

И люди, святому глаголу внимая,

Идут за ним, точно стада.

Близ Гайи в божественной роще Чирника

Внимали мы речи святой,

И знай, что скорей, чем с небесного лика

Дожди упадут, твой высокий Владыка

Предстанет опять пред тобой.


Так он говорил. Яшодхара в волнении

Едва прошептала в ответ:


– Да будет вам воля богов в услаждение!

Но ведомо ль вам, как он людям в спасенье

Увидел божественный свет?


Тогда Бхаллика рассказал то, что знали

В окрестностях там пастухи

Об ужасах ночи, когда омрачали

И небо, и воздух грехи,

Как воды вздымались, как страшно дрожала

От ярости Мары земля,

Какое волшебное утро настало,

Как радостно солнце потом засияло,

Живые сердца веселя!

Учитель был рад, что от бурь и сомнений

Избавлен, но сердце его

Тревожила мысль, что ценою лишений

Купил он своё торжество.


– Как могут все люди, – печалило Будду, –

Нарядные тени любя,

Разбить обольщений несметную груду,

Отречься душой от себя?!

Как могут лишённые разума воли

Исторгнуть всю чувственность вон?

Как могут принять, приучённые к холе,

Двенадцать нидан и закон?

Пусть всем он приносит добро и спасенье,

Но птица из клетки своей

Не сразу направит полёт в упоеньи,

Хоть дверь отворяют пред ней.


И вот мы плодов той победы священной

Едва не лишились в тот час.

Путь истины, путь бесконечно блаженный

Он счёл непосильным для нас.

И долго в груди его чувство боролось,

Но из-под земли вдруг возник

Как муками родов исторгнутый голос:


– О, горе, – послышался крик, –

Я гибну! И гибнут мои все творения!


Замолк на мгновение стон,

И с запада вновь донеслося моленье:


– О Будда! Открой свой закон!


И Будда согласье изрёк откровенью

Дать тело, и думал о том,

Кому прежде всех преподаст он ученье

И кто просветится потом.

Так солнце, скользя золотыми лучами

Средь лотосов, знает цветок,

Которому время блеснуть лепестками

И тот, что от цвета далёк.

Затем произнёс он с улыбкой блаженной:


– Иду проповедовать я!

Пусть жаждущий света и правды нетленной

Приемлет закон бытия!


Затем наш Владыка прошёл через горы

В Бенарес один, и лишь там

Ученьем раскрыл он духовные взоры

Пяти просвещённым мужам.

Пред ними открыл он тщету возрождения,

Открыл он, что смертных судьба

Сильна их делами среди искушения,

Что жизнь – вековая борьба.

Он им объяснил, что по смерти нет ада,

Но жизнь человека есть ад.

Себя победивших венчает награда

Превыше небесных наград.

В пятнадцатый день Вайшия это было

И после полудня... А ночью светила

Луна, как серебряный щит...

Пять риши четыре завета прияли:

Святой Каудинья – так первого звали,

Бхадрика, за ним – Асваджит,

Вашпа и Святой Маханама – последний.

Помимо же тех, что назвал,

С толпой приближённых царевич соседний

Яшод Всеблагому внимал.

Они преклонились пред ним и смиренно

Пошли, поучая толпу,

И всякий, кто слышал его, неизменно

Вступал на спасенья тропу.

Так травы внезапно восходят в пустыне,

Лишь влага проникнет в песок.

Благой приобщённым к великой святыне

Светильники сердца зажёг.

Преданье гласит: шестьдесят просветлённых,

Очистивших ум от страстей,

Пошли, чтоб во всех уголках отдалённых

Пролить свет на Путь из путей.

Господь их послал проповедать ученье,

А сам миновал Бенарес,

И в Яшти, царя Бимбисары владенье,

Явился посланец небес.

Всё царство любви подчинилось законам,

И царь ему в дар предложил

Бамбуковый парк Велувана с поклоном

И памятник там водрузил,

И высек на камне:

– Нам жизни течение

И ключ Татхагата открыл.

От зла и страданий он дал избавление

И тайну богов объяснил.


И в том же саду пред огромным собраньем

Смиренно Благой поучал,

И речью, горевшей святым состраданьем,

К себе он сердца привлекал.

И все девятьсот человек облачились

В такой точно жёлтый хитон,

Какой сам Учитель носил, и стремились

Идти проповедать закон.

И проповедь кончил Господь изреченьем:


– Зло сеет долги, в том зла суть,

Добра суть – от всяких долгов избавленье,

Держись же добра, обходи зла влеченье,

Владей сам собою – вот Путь.


Когда же окончили гости рассказы,

Царевна осыпала вдруг

Такой благодарностью их, что алмазы

От зависти меркли вокруг.


– Как держит Владыка свой путь? Далеко ли?


– Отсель шестьдесят иоджан.

До рощ Раджагриxи чрез горы, не боле.

Прошёл её наш караван

Дней в тридцать, косс восемь идя ежедневно.


И радостно их отпустила царевна.

Лишь только об этом узнал Шуддходана,

Немедленно в девять концов

Послал на конях он, быстрей урагана,

Испытанных девять гонцов.

И им наказал говорить он святому:

«Семь вёсен разлуки с тобой

Царя Шуддxодану к костру роковому

Приблизили грозной рукой,

И просит он вспомнить любимого сына,

Отца своего и народ,

Иначе безвременно рано кручина

К могиле его приведёт».


И девять гонцов Ясодxара послала

С наказом: «Царевна твоя,

Мать крошки Рахулы, от горя устала

И ждёт тебя, скорбью живя,

Она тебя жаждет увидеть воочью,

Как дивный цветок, что цветёт

Лишь только при звёздах и месяце, ночью

Сияния лунного ждёт.

И если имеешь ты больше, чем было,

То с ней поделися, любя,

И с сыном Рахулой... Ей всё здесь постыло,

Она жаждет только тебя!»


Послы, и раджи, и послы Яшодхары

Вскочили на быстрых коней

И встретились в парке царя Бимбисары

Все вместе чрез несколько дней.

Там Будда ученье своё проповедал,

Покорный святым небесам,

И каждый забыл, что ему заповедал

Раджа и царевна; и сам,

Невольно прикован к нему в обаяньи,

Ловил ненасытно слова,

Слова милосердья, любви, состраданья

И правды святой торжества.

Как пчёлка, росой упиваясь медвяной,

С цветов ароматной могры,

Совсем забывает о ночи туманной,

Кружа в них до поздней поры,

Так, речи всечтимого Будды внимая,

Забыли послы обо всём

И, вместе с толпою его прославляя,

Пошли благодатным путём.

Тогда Шуддходана послал туда снова

Удайи. Из всех его слуг

Он был самый верный. В дни счастья былого

Удайи Сиддхартхе был друг.

Приблизившись к парку, Удайи смутился

Но, хлопок сорвав на пути

И уши прикрыв им, тогда лишь решился

К Учителю он подойти.

И, выслушав речь его, Будда смиренно

Промолвил, главу преклоня:


– О да! Я приду! Я приду непременно!

Пусть ждёт повелитель меня!

Не должен ли всякий почтить уваженьем

Того, кто его в жизнь привёл,

Ведь вследствие этого он чрез боренье

Возможность спасенья обрёл,

Возможность блаженной нирваны достигнуть,

Коль будет исполнен Закон.

Не должно прошедшему в памяти гибнуть,

Любовь всему дарит поклон.

Ты должен царю и царевне ответить,

Что я к ним иду...


Чтоб его

Достойно в столице взволнованной встретить,

Устроил там царь торжество:

У южных ворот был поставлен на диво

Из шёлковой ткани шатёр,

Внизу расстилался, свежо и красиво,

Душистый цветочный ковёр.

Везде разноцветные флаги пестрели,

У берега синей реки

На солнце, все в золоте, ярко блестели

Слонов разодетых клыки.

Указано было то место, откуда

Под звон барабанов народ,

Лишь только появится царственный Будда,

Вдруг крикнет: «Сиддхартха идёт!»

Вельможи предстанут Сиддхартхе с поклоном,

Танцовщицы, нежно звеня,

Кружась и играя, дождём благовонным

Засыплют его и коня.

Все улицы, зданья к приёму Владыки

Украситься пышно должны,

И музыки звуки, и громкие крики

Должны быть веселья полны!

Всё было готово, все в городе ждали,

Когда возвестит барабан,

Что едет Сиддхартха...

Но дни протекали:

Сиддхартхи всё нет... как туман,

Всю душу царевны печаль охватила,

И вот Яшодхара велит

Нести её слугам туда, где уныло

Шатёр пышноцветный стоит.

Нигродха – пленительный сад, осенённый

Кудрями цветущих кустов,

Всех радовал свежей одеждой зелёной,

Обильем цветов и плодов.

Шла мимо дорога с далёкого юга,

И были отсюда видны

Цветы и деревья обширного луга...

А дальше, с другой стороны,

В убогих лачугах, клеймёных презреньем,

Оборванный люд проживал,

Который одним лишь своим появленьем

Жрецов и вельмож оскорблял.

И эти бедняги Учителя ждали,

Бродили всю ночь напролёт,

В тоске на вершины деревьев влезали.

А он не идёт! Не идёт!

И утром трудиться опять начинали:

Гирлянды плели и венки,

Богов украшали и зелень меняли

На пристани синей реки.

Всё это царевна вокруг замечала,

И взоры с любовью немой

В туманную синюю даль устремляла,

И слушала вести с тоской;

И вот она видит: идёт по дороге

Отшельник... Его голова

Обрита, о камни изрезаны ноги,

Одежда желта, не нова.

В руках его чаша. Деревней идёт он

С протянутой чашей вперёд,

Ему подают у дверей и из окон.

Иной ничего не даёт,

Но кротко отшельник минует такого,

Идут ещё двое за ним,

И также желты и бледны их покровы...

Но первый отшельник таким

Величием полон, так взор его светел,

Такое в лице торжество,

Что тот, кто хоть раз на пути его встретил,

Вовек не забудет его!

Мужчины и женщины, старцы и дети

За ним шли толпою вослед

И тихо шептали:


– Кто странники эти?

Кто тот?.. О, подобного нет

Ему среди смертных прекрасного лика!


Когда ж он сравнялся с шатром,

Царевна с пронзительным криком:


– Владыка!

Сиддхартха!


Как крепким кольцом,

Любовно его охватила руками,

В объятье на миг замерла

И вдруг, от блаженства рыдая, с слезами

Колени его обняла.

Когда же впоследствии Будду спросили,

Как клятву нарушить он мог,

Дозволив, чтоб женские руки обвили

Его, как цветочный венок, –

Учитель ответил:


– Великий обязан

Все слабости малых сносить,

Чтоб, силой своей не гордясь, тех, кто связан,

От тягостных уз отдалить.

Свобода в терпении лишь обретётся,

И есть три периода, где

Доспех Бодхисаттвы степенно куётся

В тяжёлом и долгом труде.

Кто степени этой достиг, помогают

Невежества тьму одолеть,

Они своим светом другим позволяют

Их вехи к свободе узреть.

Намеренье – первая веха к свободе,

Попытка второю стоит,

Познание, третья на этом восходе,

Звездою манящей горит.


В периоде первом как все я когда-то

Сам жил и всем сердцем желал

Премудрости, блага, всего, что так свято,

Но взор мой во тьме утопал.

Сочтите все зерна на той клещевине –

Назад тому сколько же лет

Я Рамой-купцом с Яшодхарой невинной

Жил, нежной любовью согрет.

Но только тогда мою милую звали

Лакшми. На прибрежье морском

Близ места, где жемчуг ловцы добывали,

Мы с ней проживали вдвоём.

Мы были бедны. Раз, прощаясь со мною,

(Я шёл на добычу) Лакшми

Меня умоляла с безумной тоскою:


«Останься! О милый, пойми, –

Она говорила, – быть может, ты губишь

Холодным упорством себя.

Как можно покинуть того, кого любишь,

Кто любит глубоко тебя...»


Но я не послушал. Я к волнам пролива

Направил свой утлый челнок.

Спасло меня только какое-то диво

Средь бурь и ужасных тревог.

И ночью, и днём опускался я в море

На самое дно в глубине,

И вот мне попалась жемчужина вскоре,

Подобная светом Луне.

Подобных ей не было в мире сокровищ!

Тогда поспешил я домой

В родимые горы, забывши чудовищ

И волн угрожающий вой.

Но голод в то время свирепствовал всюду,

И трудно мне было в пути,

Ревниво храня своё светлое чудо,

Себе пропитанье найти.

Но вот вдалеке и родное жилище!

Бегу и... О горе! В дверях

Лакшми моя молит чуть слышно о пище

И смерть у ней бродит в глазах.

Тогда возопил я:


«О, дайте мне хлеба!

Я царство за жизнь отдаю.

Вот жемчуг... О, ради всего! Ради неба!

Спасите голубку мою!»


И хлеба принёс мне за перл небывалый

Один из соседей. Тогда

Лакшми оживилась и мне прошептала:


«О да, меня любишь ты, да!»


Продав его, сделал я доброе дело,

Я дал благодатный покой

Душе, что терзалась, томилась, горела

Мучительно жгучей тоской.

Но жемчуг, которым теперь я владею,

Который мне дал океан,

Его ни сменять, ни продать я не смею!

Закон и двенадцать нидан

Зовётся он! В каждой душе благородной

Он должен храниться на дне,

Как дар совершенный, святой и свободный,

Сокрытый в бездонной волне.

Как Меру скромней муравейник чуть видный,

Как искры-росинки в цветах

Ничтожнее моря, так перл тот завидный

Ничтожней теперешних благ.

И также любовь разливается шире,

Заметив сердца, что слабей,

Коль узы отбросит всех чувств в этом мире,

Томящие души людей.

В то время разумно любовь поступила:

Щадя её слабость тогда,

Гнев с яростью кротость моя победила.

Любя, на стезю Яшодхара вступила

И блещет на ней, как звезда.


И только лишь царь услыхал с содроганьем,

Что сын его, бритый, худой,

В лохмотьях, как нищий, живёт подаяньем,

Он дрогнул, охвачен враждой.

Вражда заглушила в нём преданность сыну,

Он молнии гнева метал

И, силясь излить роковую кручину,

Сребристую бороду рвал.

И вышел, придворной толпой окружённый,

Нахмурясь, вскочил на коня

И злобно ударил, и конь оскорблённый

Помчался, копытом звеня.

Прохожие еле уйти успевали:

«Царь скачет!» – едва кто шепнёт,

Как всадники мимо уже проскакали,

Лишь ветер от них пыль несёт.

У южных ворот, близ старинного храма,

Толпился народ вкруг того,

Чей взор встретил благостно, смело и прямо

Владыку – отца своего.

И взор этот был так глубок, так смиренно

Склонил он главу пред отцом,

Что гнев Шуддходаны растаял мгновенно

Пред этим небесным лицом.

Он видел Сиддхартху живым и здоровым,

Исполненным светлой мечтой,

Влекущей сияньем нетленным и новым,

Манящей сердца красотой.

Но царь возгласил пред Сиддхартхой:


– Ужели

Здесь в рубище, с бритой главой

Мой сын, тот, кого небеса с колыбели

Готовили к жизни иной?

Готовили к божеской славе с любовью,

Мой сын и наследник мой! Тот,

Кто чуть шевельнёт соколиною бровью –

К ногам его царство падёт.

Ты должен в отчизну со свитой явиться

В одежде, достойной тебя!

Взгляни: моё войско, народ мой толпится,

Все ждут господина, любя.

Скажи, где ты прожил те годы разлуки,

Когда я скорбел, а она,

Жена твоя, полная горя и муки,

Жила сиротливо одна?

С тех пор, как исчез ты, ни звуки ситары,

Ни песни уж ей не звучат.

С тех пор, как исчез ты, твоей Яшодхары

Не красил роскошный наряд!

И только теперь в златотканом уборе

Встречает она тебя тут...

А ты? Ты в лохмотьях... Ты – нищий... О, горе!

Ты бледен, измучен и худ!

Зачем? – вопросил он словами укора.


– Таков был мой род, – он сказал.


– Твой род был велик. Но из предков который

Подобно тебе поступал?


Учитель ему возразил:


– Не об этом

Сказал я: невидим мой род,

Мой род – это Будды, чьим светлым заветом

Их верный потомок живёт.

И та, что теперь перед нами картина

Была у ворот городских:

Царь в воинском платье приветствовал сына,

Босого, в одеждах худых.

Отшельника сына, кто, сердце питая

Любовью к собратьям своим,

Стал выше царей и, величьем сияя,

Был миром почтён и любим.

И прежде Владыка, как я пред тобою,

Колени склонил пред отцом,

И в дар ему нежно принёс он с мольбою

Сокровища в сердце своём,

И тоже тебе, мой отец, приношу я.


И взял его за руку он

И, толпы народа смиренно минуя,

Внушал ему правды закон.

И царь, и царевна шли рядом с Владыкой,

А он им четыре открыл

Возвышенных истины властью великой

И восемь тех правил внушил,

Безропотно следуя коим, спасенье

Цари обретут и рабы.

Стезя та имеет четыре ступени

И восемь законов судьбы.

Мудрец и невежда – все поздно иль рано

Достигнут на этом пути

Того, что зовётся блаженство, нирвана,

Что может от жизни спасти.

Так Будда с родными в ворота вступает:

Отец – с его чашей в руках

Речам мудрым с жадной любовью внимает,

Жена – осушивши в очах

Все слёзы разлуки, увидев священный

Великий спасительный свет.

В ту ночь Яшодхара и царь вдохновенный

Вступили на путь примиренья блаженный,

На коем волнения нет.


Книга восьмая

В местечке Нагара равнина широко

Вдоль речки Коханы легла.

От врат Бенареса на север востока

Дорога до мест сих вела.

Воловья упряжка пять дней путь держала

От храмов столичных сюда,

Где ныне земля позабытой лежала

Без пахарей верных труда.

Здесь нет суеты, и покрыта равнина

Ковром ароматным весь год,

Над нею блестят, как венцы исполина,

Снега Гималайских высот.

Деревья в зеркальные воды глядятся...

Небес её нет голубей,

И духи, её покровители, чтятся

Глубоко до нынешних дней.

Сквозь частый кустарник, цветами увитый,

Лишь ветер проникнет с трудом,

И плющ, пробиваясь сквозь старые плиты,

Над ними повиснул шатром.

С камедных деревьев иль с кедра порою

Змея на плиту проползёт,

Шипя, извиваясь, блестя чешуёю,

И в трещине вмиг пропадёт.

По гладкому полу, где некогда властно

Ступали вельможи, цари,

Там ящеркам бегать теперь безопасно,

А там, где был трон, посмотри:

В обломках его притаилась лисица...

И только лишь горы одни,

Живительный воздух, холмов вереница

Уж в наши осталися дни,

А всё остальное, что в жизни мы ценим,

Исчезло, как облако утром весенним.

В том месте стояла столица когда-то

Царя Шуддходаны. И Будда народ

Учил, озарённый сияньем заката

С холма, что так пышно цветёт.

Рассказ есть подробный в Священном Писаньи

О том, как встречаем он был

В роскошных чертогах, как всем в назиданье

Он чистую мудрость открыл.

О том, как толпа его слушала жадно

В саду, близ дворцовых палат,

Где били фонтаны, где розы нарядно

Блистали, струя аромат.

Там было четыреста тысяч народа,

Он вправо сидел от отца...

Вокруг – все великие древностью рода,

Все – верные трону сердца:

Князья Дэвадатта, Ананда, а дале,

Одетые в жёлтый хитон,

Шарипутра и Моггалана стояли –

Два нищих, внимавших Закон.

Рахула глядел, меж колен его стоя,

С улыбкой любуясь отцом,

У ног – Яшодхара, забыв всё земное,

Сидела с счастливым лицом

В предвиденьи высшей любви бесконечной

И жизни, которой чужда

Бессильная старость, восторг скоротечный

И смерти холодной вражда.

Исчезли, как дым, её скорбь и печали,

Она ему руку дала,

Поверх серебра её тело объяли

Покровы от пят до чела –

Всё жёлтого цвета, такого как Будда

Избрал для себя, в них она

Всех ближе к нему оставалась, покуда

Ей жизнь в этом мире дана.

Речей его дивных и тысячной доли

Не в силах я здесь передать.

Их ветер свободный развеял на воле,

Их время украло, как тать.

За мудрость его, за любовь его к людям

Учителя свято я чту,

Но мы по намёкам теперь только судим

Премудрых речей красоту.

Я знаю ничтожную часть по писанью,

Я знаю, что Будде внимать

Слетела с небес и примкнула к собранью

Бесплотных незримая рать.

Все души усопших, все дэвы собрались

Внимать благодатным речам,

И адские пасти в тот час разверзались,

И муки забылися там.

Казалося, солнце уйти не желало

За грань оснежённых вершин,

И медлила ночь распахнуть покрывало,

И дивным речам, притаившись, внимала

Из пропастей бездн и долин.

Меж ночью и днём (так гласит нам писанье)

Пленительный вечер стоял,

Как юная дева в пурпурном сияньи,

Всечтимому кротко внимал.

Волнистые тучки казались кудрями,

Луна – её перл на челе,

Бесценные звёзды сверкали камнями,

А тьма, точно ризы, плыла небесами

И стлалась по сонной земле.

Дыхание этой волшебницы дивной

Дарило земле аромат,

В то время, как музыке речи призывной

Внимало и небо, и ад.

Раб низкий, богач, неизвестный и знатный,

Рождённый арийцем и млечх –

Все слушали жадно, была всем понятной

Всечтимого ясная речь.

Он так говорил, что вокруг всем казалось:

Он их говорил языком,

Хоть множество разных народов собралось,

Язык его был всем знаком.

Писанье гласит, что не только народы,

Но птица, и зверь, и змея

Постигли завет милосердья, свободы

И тягостный смысл бытия.

Все жизни в телах обезьяны, шакала,

Оленя, медведя и льва

Постигли, что время спасенья настало,

Что истина в мире жива.

Что души их с мрачной людскою душою

Святой заключили союз,

Что пала со всех, порождённая тьмою,

Цепь тяжких и гибельных уз.

Благой проповедовал:


– Ом Амитайя!

Слова наши жалки, бедны!

В бездонное краткую мысль опуская,

Увы, не достать глубины!

Вопрос и ответ – всё одни заблужденья.

Безмолвствуй! Глубокая тьма

Предшествует жизни... О тайне рожденья

Один только знает Брахман!

Не могут узреть Его смертного очи:

Он – тайна из тайн для ума.

Мы видим лишь тени безвыходной ночи –

Вся жизнь беспросветная тьма!

Напрасно покров поднимать за покровом,

Безмолвствуй, как в небе звезда!

Того, что таится во мраке суровом,

Тебе не познать никогда!

Довольно того, что и жизнь, и кончина,

Волнение, радость, печаль,

Вещей неизменная связь и причина

И время, бегущее вдаль, –

Капризный поток бытия, непрерывно

Стремящийся бурно вперёд,

Пока, изменяяся вечно и дивно,

В немой океан не впадёт.

И этих бушующих волн испаренья

Сгустятся в выси в облака,

И падают снова они чрез мгновенье,

И вновь их приемлет река.

Вот всё, что о призраках ведать нам надо,

Весь мир, что умом не обнять, –

Одно колесо бесконечного ада,

Его никому не сдержать.

Дать свет в вечный сумрак молитва не может,

Безмолвье вотще вопрошать.

Напрасно ум набожной скорбью тревожить,

Кто хочет боль мира унять.

Ах, братья и сёстры! Все боги бессильны

Помочь вам в житейской борьбе.

Хоть ваши дары велики и обильны,

Ищите спасенье в себе!

Тюрьму человек себе сам воздвигает,

У всех одинакова власть,

И каждый делами себе созидает

И радость, и горе, и страсть.

Всё, что происходит, влечёт неизбежно

Добро, наслажденье иль зло.

Но ангелы в небе любуются нежно,

Что было святым и прошло,

А злобные демоны в бездне считают

Минувшего злые дела.

Не вечно ничто! Время всё ослабляет:

Величие блага и зла.

Чей путь был тернист, тот, быть может, воспрянет

Царём. Нечестивый же царь

Бродить по земле за дела свои станет,

Как нищий иль жалкая тварь.

Вы можете жребий поднять свой превыше

Священного Индры и вновь

Его уронить ниже червя и мыши,

Коль вас не поддержит любовь.

Всему свой конец. Колесо всё вертится,

И отдыха нет ни на миг.

Одно умирает, другое родится,

Кружится, мелькает за спицею спица

И плещет предвечный родник.

Когда б с колесом изменений, о братья,

Вас всех неразрывно сковать,

То сердце вселенной исторгло б проклятье,

Душе бы пришлося страдать.

Но вы... вы не скованы... Сердце живое

Спокойно, блаженна душа,

И воля сильнее страдания вдвое,

И жизнь может быть хороша.

Теперь предаюсь я веселью невольно.

Обрёл я свободу! Обрёл!

О знайте, страдаете вы добровольно,

Как в клетке открытой – орёл.

Никто не принудит вас к жизни и смерти.

Кружась в темноте с колесом,

О братья страдальцы, вы сами же, верьте,

Себя окружаете злом!

Откройте зеницы, и я вам в награду

Премудрую Истину дам:

Превыше небес, ниже самого ада

И далее звёзд дальних – там,

Как мир, как пространство само достоверно,

Без грани, начала, конца

Есть Сила, влекущая прямо и верно

Ко благу и правде сердца.

Бессмертны и вечны её лишь законы,

С премудрой заботой во всём

Она проявляет себя неуклонно:

Распустится розы цветком,

Серебряный лотос таинственно сложит

И в недрах земной глубины

Незримые силы сливает и множит,

Сплетая одежду весны.

Она наполняет и землю, и воздух,

И небо – в ней всё бытиё...

Жилище её на мерцающих звёздах,

Гром, молния – слуги её.

Из тьмы она сердце живое воззвала,

Все старые скорби и зло

Во благо рука её всё обращала,

Могущество к свету влекло.

Её драгоценность – яйцо в гнезде птицы,

Ей чаша – ячейка пчелы,

Путями её муравей вниз стремится

И ввысь кружат плавно орлы.

Она ни минуты покоя не знает,

Не знает суровых преград,

С улыбкой в грудь матери соки вливает,

А в зубы змеиные – яд.

Она собирает небесные силы,

Незримый чтоб выстроить свод,

И в недрах златые проложила жилы,

И жизни таит в бездне вод.

Что скрыто, на свет выводя неустанно,

Она средь лесистых просек

Лелеет и кедра главу великана,

И травки чуть видный побег.

Здесь губит, а там уж творит она снова

Одним мановеньем руки.

Ей жизнь и любовь – нити, ткани основа,

Страданья и смерть – челноки.

Она созидает и рушит мгновенно,

И с каждым ударом резца

Всё лучше свой план высекает вселенной

И ищет творений венца.

Мир видимый – часть её дивных созданий,

Невидимый – больше сто крат,

Сердца все, и мысли, и грёзы желаний –

Все ей покоряться спешат.

Всем помощь незримо она предлагает,

Сильнее громов говорит,

Хоть мы и не слышим того, что желает,

Того, что она нам велит.

Святые законы её неподкупны,

Её неустанным трудом

Любовь, милосердье нам стали доступны,

Мы к благу и правде идём.

Никто отвергать её в мире не смеет.

Отверг – потерял, а признал –

Обрёл, за добро она благ не жалеет,

За зло – отравляющих жал.

Ей всё, всё подвластно, она награждает

Добро и любовь без препон,

И грозно дурное деянье карает,

Хотя совершивший познать успевает

Суть Дхармы – нетленный закон.

Ни мести не знает она, ни прощенья!

Весы её чутко точны.

Ей время – ничто и событий все звенья

С проступка до кары прочны.

Сегодня иль завтра свой суд она явит,

Иль может пройти много дней,

Ни дело, ни мысль без суда не оставит,

Нет тайн и завес перед ней.

Отрава злодея его ж убивает,

Ложь губит сама же себя,

Разбойник чужое опять возвращает,

Себя же разбоем губя.

Вот правды Закон и святой, и понятный!

Закон тот нельзя обойти.

Любовь – его сущность, цель – мир благодатный,

А благо и милость – пути.

Ему повинуйтесь! Писанье правдиво.

Жизнь каждого – дел его плод.

Всегда плодотворна житейская нива,

И каждый, что сеет, то жнёт.

Взгляни на поля: там кунжут стал кунжутом.

Всё знали Безмолвье и Тьма!

Рождается также по всем атрибутам

И жизнь человечья сама.

Когда человек неустанно трудится

И плевелы сорные рвёт,

Пленительно поле его всколосится,

Он жатву обильно сберёт.

Коль смертный постигнет источник страданий,

Долги все стремясь оплатить,

Что он накопил от своих злодеяний,

При этом Любовь воплотить;

Коль душу свою в непрестанном боренье

Очистит от скверны и зла,

Коль будет смиренно сносить оскорбленья,

И делать благие дела,

Коль всю свою жизнь милосердным пребудет,

Правдивым, премудрым, святым,

Коль в сердце суровою мыслью осудит

Порывы к утехам земным,

Коль с корнем из сердца исторгнет желанья,

Чтоб к жизни любовь заглушить –

Тогда он умрёт в благодатном сознаньи,

Что зло удалось сокрушить,

Что истинно доброе семя в награду

В окрепшей душе расцветёт

И мудрому даст, как святую отраду,

Свой дивно-взлелеянный плод.

К чему тогда жизнь? То, что в нём проявилось,

Когда он явился на свет,

Окончилось. Светлая цель воплотилась,

И в нём вожделения нет!

Житейская радость и скорби туманы

Покой не нарушат его,

Он весь погрузился в блаженство нирваны,

Смерть с жизнью ничто для него.

Без жизни он с жизнью сливается тесно,

Стал чужд ему жизненный шум,

Росинка слилась с океанскою бездной.

Сбылось! «Ом мани падме хум!»

Внемлите ученью о карме, о братья!

Лишь только в нас жизнь догорит

И в сердце греха умолкают проклятья,

Смерть далее свет не затмит.

Зачем говорить нам «я есть» иль «я буду»?

Как путник, который идёт

Из дома в другой, потом дальше, покуда

По сердцу себе не найдёт,

Вселенная нам помогает всецело

Всех жизней усвоить итог,

Мы как шелкопряд вьём свой кокон умело,

Чтоб жить в нём в назначенный срок.

Жизнь вновь воплощается в теле как нужно.

Подобно змее из яйца,

Как зёрнышко, ветром гонимое дружно,

Летит и летит без конца.

Когда, как изменница, смерть поражает

Злодея, останки его

Блуждают в пространстве, их буря терзает,

Сторонится их божество.

Когда же святой умирает, то веет

Душистой весной ветерок:

Так бурный поток, очищаясь, светлеет,

Пройдя сквозь глубокий песок.

Законы любви неизменны и святы,

Но их заслоняет от глаз

Губительный сумрак завесы проклятий

И манит к погибели нас;

Питает невежество, ложь, заблужденье,

За истину тень выдаёт,

И грудь зажигает огнём вожделенья,

И к гибельной смерти ведёт.

Кто средним путём благодати, покоя

Желает к спасенью идти,

Тем истины здесь я четыре открою –

Они озаряют в пути.

И первая истина вам о страданьи.

О, знайте, что жизнь ваша – бред,

Агония сердца, все ваши желанья –

Болотного пламени свет.

Одни только скорби её неизменны,

А радости – бледные сны,

Они, точно искорки ночью, мгновенны,

Опасны, как ласки волны.

Боль скрыта во всём: и в невольном рожденьи,

И в детстве, и в юных годах,

И в старости бледной, и в смерти, и в тленьи –

Вся жизнь ваша в этих тисках.

Хоть сладко блаженство любви с сладострастьем,

Придёт роковая пора

И грудь, на которой горели мы счастьем,

Обуглится в жаре костра.

Могущество храбрых хотя достославно,

Но коршун клюёт их тела.

Прекрасна земля, но живущие явно

Друг к другу исполнены зла.

Сверкает сапфиром лазурное небо,

Но, хоть голодает весь мир,

Не бросит на землю ни крошечки хлеба

Его безмятежный сапфир.

Вот старец бездомный, больной и несчастный.

Спросите: «Сладка ль жизнь, иль нет?»

«Разумен младенец, – ответ будет ясный, –

Что плачет, являясь на свет».

Внемлите теперь о причине страданья

Глубокую истину. Нет под луной

Печалей, помимо земного желанья...

Желанье, как искорка в зной,

В пожар переходит, в пожар опьяненья.

Так Тришна, стремление жить

И полною чашею пить наслажденье

Вас свяжет, как прочная нить.

Обманчивый призрак своих вожделений,

Своё мимолётное я

Вы ставите центром всех сил и движений,

Великим венцом бытия.

Глухи вы к призывам любви и свободы,

Слепы к высоте неземной;

В борьбе межусобной мятутся народы,

И кровь их струится рекой.

И этой дорогой ужасно кровавой

За годом проносится год,

На ниве растут ядовитые травы,

И гибнет спасительный плод.

Душа, напоённая ядом, всецело

Бросает измученный прах,

И вновь возвращается в дряблое тело,

И мучится в острых когтях.

А истина третья о том, как страданья

Избегнуть... Для этого мы

Должны побороть в своём сердце желанья

И вечную похоть камы.

Проникнуться к истине вечной любовью,

Земную любовь погубя,

И славу победы, добытую кровью,

Вкусить от победы себя.

Утехи земли заменить наслажденьем

Богов, и стремленье копить

Богатства любовью и чистым служеньем

К сокровищам неба сменить.

Явить свою щедрость, и, долг исполняя,

Быть мягким в речах и делах,

И, каждый свой день добротой наполняя,

Брать то, что нетленно в веках.

Сокровища неба нетленны и святы,

И смерть их отнять не вольна.

Исполни всё это, и скорбь и утраты

Исчезнут, как призраки сна.

Как может светиться без масла лампада?

Окончен минувшему счёт,

А нового счёта и нет, и не надо,

Не надо ни зла, ни забот!

Четвёртая истина, сёстры и братья,

Гласит о Пути: этот Путь,

Всем равно доступен, открыт без изъятья;

Он смертных зовёт отдохнуть.

Внемлите! Немало подъёмов тернистых

К вершине заветной ведут,

И Путь Восьмиричный тропинок ветвистых

Приводит в желанный приют.

Но странник двояко достигнет вершины:

Отважно идя крутизной,

Где бездны и скалы не гнут свои спины,

Иль долгой пологой тропой.

И нижний, и верхний Пути всем доступны,

Кто сильный – быстрее, кто слабый – потом,

Но кручи, что снизу мы мним неприступны,

Осилит однажды идущий Путём.


Шаг первый воззрение правильно сложит:

Свой долг исполняй до конца,

Он все искушенья осилить поможет

И крепит людские сердца.

С вниманьем к судьбе, ко всему, что приходит,

Ты карму свою принимай,

И каждое чувство, что мимо уводит,

Враз волей своей унимай.

Вторым шагом сделай своё намеренье

Наполненным благом ко всем:

Уйми зло и жадность, уйми раздраженье,

Не будь отвлекаем ничем.

Вперёд устремись, словно ветер могучий,

Будь сильным, но мягким всегда,

Он горы обходит, разводит он тучи,

Покоя не знав никогда.


Шаг третий – речь правильной сделать. Так губы

Прими словно двери дворца,

Как царских глашатаев звонкие трубы,

Как средство, что лечит сердца.

Пусть вежливой будет она и спокойной,

Торжественной, честной вполне,

Пусть будет прохладой умам в спешке знойной,

Спасительной лодкой в волне.


Четвёртый шаг есть в поведении верном:

Пусть каждый поступок несёт

Лечение прошлых ошибок кавернам

Иль для добродетели взлёт.

Как бусы кристально прозрачные кажут

Единую нить серебра,

Так пусть о любви всеобъемлющей скажут

Деяния мира, добра.


А далее следуют высших четыре

Великих, но трудных пути.

Кто счёты покончил с соблазнами в мире,

По ним может смело идти.

Он должен вести образ жизни примерный,

Усилия так прилагать,

Чтоб каждый день прожитый был бы день верный;

И верно всё осознавать.

И шагом последним, вещает ученье,

Является стойкое в нас

На верных идеях сосредоточенье,

Чтоб в них проходил каждый час.

Но слабой души бесполезно старанье,

Вотще ей пытаться попасть

В тот мир, где рождается солнца сиянье,

Куда не доносится страсть.

Бесплодны останутся эти усилья:

Возносят туда только мощные крылья.

Как сладок всем и безопасен в низине

Тот воздух, что с детства знаком;

Простой человек, появившись в долине,

К вершинам гор редко влеком.

Лишь сильные духом способны оставить

Гнездо, что приучены вить,

И выше привычного путь свой направить,

Поток восходящий ловить.

Я знаю, насколько бывает отрадна

Любовь к своим детям, к жене,

К той жизни, где всё получается складно, –

Всё это знакомо и мне.

И если хотите так жить, то живите,

И слабость, присущую всем,

В златые ступени себе обратите,

А сами стремитесь меж тем

К свободе и истине. Эта дорога

Доступна, легка и светла.

Кто так начинает, проходит немного,

Но душу очистит от зла.

Так прежде чем первой ступени достигнет

Он чувственной жизни предел,

Её иллюзорность и тягость постигнет.

Как это придёт – он созрел.

Ко времени этому точно уж знает

Четыре все Истины он,

И Путь Восьмиричный легко представляет,

И ведает жизни Закон.

Познав суть Учения, поздно иль рано,

Идя благодатной тропой,

Придёт он к тому, что зовётся нирвана,

Найдёт вековечный покой.

А тот, кто второй достигает ступени,

Тот чист и свободен от всех

Тревог, обольщений, борьбы и сомнений,

Его не касается грех.

Ни книга, ни жрец уж его не обманет,

Он только ещё раз для жизни предстанет.

А далее – третья ступень. Кто восходит

По этой, тот свят и блажен,

Он свет и свободу по смерти находит,

Как только окончится плен.

Он духом вознёсся к любви безусловной

Ко всякой живущей душе

И в ней пребывает в гармонии ровной,

Он жить не неволен уже.

И есть существа, что четвёртой ступени

При жизни достигнуть смогли.

Те жизнь завершили как будды в прозренье,

С душой безупречной ушли.

Подобно врагам, поражённым в сраженье,

Все десять пороков умрут.

Сперва себялюбье, обман, вожделенье,

Вражда и сомненье уйдут.


Сразив эти пять, три прошёл уж ступени,

Одну остаётся пройти.

На ней остальные неброские тени

Пороков придётся найти.

Гордыню осилить смоги, заблужденье,

Любовь к этой жизни земной,

Умерь и отбрось прочь себя восхваленье,

Не жажди небесный покой.

Как путник, вершины достигнувший снежной,

Оставил внизу целый мир

И зрит над собою лишь чистый и нежный

Бескрайний прозрачный эфир,

Так всякий, убивший пороки, обманы,

Тем самым дошёл до порога нирваны.

Тому тогда сами завидуют боги,

Он выше их. Гибель миров

В спокойной душе не рождает тревоги,

Он выше посмертных костров.

И карма его не ведёт к воплощенью

Таинственных форм бытия.

Он все приобрёл не ища. Без боренья

Исчезло совсем его я,

И мир весь стал я. Братья, бойтесь обмана,

Не верьте, когда говорят, что нирвана

Есть уничтоженье... О нет!

Она и не жизнь. Она – луч средь тумана,

Она – без светильника свет,

Блаженство вне жизни и времени... Братья!

Вступайте на благостный Путь.

Нет скорби страшней, чем вражда и проклятья,

Ложащихся грузом на грудь.

Вступайте на Путь! Тот свершил уже много,

В чьём сердце разрушена в прах

Хотя бы одна роковая тревога...

Он сделал спасительный шаг.

Вступайте на Путь! Там поток благодатный

Вам жажду души утолит,

Там вечно ковёр из цветов ароматный,

Там мир и покой, и восторг необъятный

Как воздух целебный разлит.

Богатства Закона алмазов бесценней,

А сладость приятней, чем мёд,

Его наслажденье стократно блаженней,

Чем те, что земля вам даёт.

Чтоб жить по Закону, пять правил заметьте:

Одно – не убей. Сострадание нам

Подскажет щадить жизнь любую на свете,

Что торит свой путь к небесам.

Свободно давай и бери, но не надо

Насильем и злом вымогать.

Не лги, не потворствуй служителям ада,

На ближних страшись клеветать.

Лекарственных средств, затемняющих разум,

Напитков хмельных избегай,

Пусть будет сознание чистым алмазом,

В нём каждою гранью сверкай.

Беги от манящего яда разврата,

От низких, противных страстей,

Жены твоего ослеплённого брата

Желаньем коснуться не смей.


Так Он говорил своё мудрое слово

Для всех: для детей и отцов,

Кто чувственной жизни для блага иного

Разрушить не в силах оков;

Кто слаб, чтоб пуститься дорогою горной,

Но всё ж с милосердьем в груди

Идёт терпеливо с надеждой упорной,

Провидя стезю впереди;

Кто понял, что злое минувшее время

В наследство нам зло и даёт,

Что доброе сеет впрок доброе семя

И добрый нам даст оно плод;

Кто понял, что чем над собою смелее

Победа, чем шире помочь

Пришлося всем людям, тем мудрый скорее

Рассеет угрюмую ночь.


Так Будда не раз проповедал ученье.

Однажды близ главных ворот,

В бамбуковой роще, в глубоком смиреньи

Всё также учил он народ.

Там встретил благой земледельца Сингалу.

Труд вызвал с зарей бедняка.

Свершив омовенье, он снял покрывало,

И горсточки риса на ветер бросала

С горячей молитвой рука.


– Зачем ты так молишься, брат? – Вечночтимый

Сингалу спросил.


Тот в ответ:


– Таков уж обычай, веками хранимый,

Его завещал мне мой дед.

Мы молимся все пред началом посева,

Чтоб нам помешать не могли

Ни ветер, ни вспышки небесного гнева,

Ни зло, ни бесплодье земли.


Тогда возразил ему Будда:


– Напрасно

Ты мнишь так укрыться от зла.

Ты в жертву отдай лучше свято и ясно

Любви мысли все и дела.

Родителям жертвуй, как делал востоку,

Откуда и свет, и тепло.

Наставникам мудрым – как югу, где к сроку

Извечно богатство текло.

Супруге и детям – как западу, с ними

В любви ты заканчивай день.

Друзьям и родным – словно северу, ими

Всем людям молитву воздень.

Всем тварям внизу под землёй в быте скромном

Любовь свою также неси.

Святым всем и ангелам в небе огромном

Ты жертву любви вознеси.

Все шесть направлений пространства всем этим

Любовью своей охватив,

Для зла не оставишь ты места на свете,

Себя и свой сев защитив.


Так всем говорил святочтимый Учитель.

Но кто, пробуждённым орлам

Подобный, стремится в иную обитель

От жизни, покорной грехам,

Тому он раскрыл первых десять обетов,

Их благостный путь объяснял,

И далее много других дал советов

Для тех, кто путь этот избрал.

И так говорил тем, кто в жёлтой одежде

Монахом решил всё же стать,

О тройственной мысли, которую прежде

Всего нужно им обуздать;

Что нужно для этого знать все три двери

И шесть состояний ума,

Пять сил, и на собственном только примере

Вся жизнь изменяться должна.

Он им рассказал о восьми благородных

Вратах, что ведут к чистоте,

О формах познания, их производных,

О сиддхи и о пустоте,

О пользе бесстрастия и отреченья,

О том, что пять способов есть,

Как можно достигнуть сосредоточенья

И тем распознать Неба Весть;

Что это есть пища послаще Амриты,

И если её мы возьмём,

То в знаньях, что вечны, но прочно забыты,

Убежища три обретём.

Учил Будда, как избежать в дне обычном

Привязанностей западню,

Что есть, и что пить, и как в подвиге личном

Облечься в служенья броню.

Так обществу жёлтой одежды Владыка

Начало своё положил,

Могущество Будды доселе велико,

Весь мир его благословил.

Учитель всю ночь говорил не смолкая,

Рисуя земной идеал.

Всю ночь весь народ, своих глаз не смыкая,

Учителю жадно внимал.

Когда же Учитель умолк, вдохновенный,

Покинув свой пышный престол,

К премудрому сыну босой и смиренный,

Растроганный царь подошёл

И молвил:


– Я твой ученик недостойный.


Царевна же ликом ясна,

Сияя красою, как месяц спокойный,

Так кротко сказала она:


– Оставь, о Учитель, в наследство Рахуле

Сокровища Мира, их суть.


И светлой надеждой глаза трёх блеснули,

И встали все трое на Путь.

* * *


Я кончил писанье. Глубоко и страстно

Я Господа чту, но увы,

Я знаю так мало о нём и неясно,

Слова же бедны и мертвы.

Полвека ещё поучал он повсюду

На разных наречьях народ,

И в Азии любят спасителя Будду,

Как ясного Солнца восход.

Подробно записано в книгах священных,

Какие цари и когда

Пленялись словами речей вдохновенных

И гасла меж ними вражда.

Поныне хранят ещё скалы, пещеры

И камни святые слова

Единой нетленной и истинной веры,

И память о Будде жива.

Когда же настало блаженное время,

Ушёл наш Спаситель, но тот,

Кто сеял всю жизнь благодатное семя,

Кто взял на себя необъятное бремя,

Тот в вечной нирване живёт!


Учитель мой, мудрый и любвеобильный!

Мой труд недостойный прости.

Прости, что дерзнул я, ничтожный, бессильный,

Твои проповедать пути!

О брат мой! Наставник! Светильник Закона!

Молю я тебя: просвети

Мне душу и ум! Я к тебе прибегаю,

К благому Закону, который, я знаю,

К общине всем братской – её прославляю!

Прими меня и защити!

Ом! Сердце моё всё тебя ожидает.

О Солнце! Взойди же скорей,

Росинку, что в лотосе слёзкой сверкает,

С волнами безбрежности слей!

И Солнце восходит! С божественным светом

Искрою сливается ум,

И Жизни Единой пространство ответом

Поёт: «Ом мани падме хум!»

Примечания

Санскри́т и па́ли – два основных языка, используемых в традиционной буддийской литературе. В приведённых ниже примечаниях просьба учитывать, что указанные ударения и заглавные буквы весьма условны, так как отсутствуют в этих языках.

Что касается заглавных (прописных) букв, то оба языка устные, не имеющие собственной письменности, и для их записи используются разные буквенные системы. Одной из распространённых является деванагари, в которой (как и во многих других древних системах) нет понятия заглавной и строчной букв.

Что касается ударения, то в санскритских словарях оно не указывается, поскольку изменяется в соответствии со стихотворным размером текста. В устной же современной речи оно зависит от местности и сложившейся в ней традиции.


<Примечания пока не включены в эту онлайн-публикацию>