Чаттерджи М., Холлоуэй Л. - Человек. Фрагменты забытой истории, гл.8

<div style="color: #555555; font-size: 80%; font-style: italic; font-family: serif; text-align: center;">Материал из '''Библиотеки Теопедии''', http://ru.teopedia.org/lib</div>
Перейти к: навигация, поиск
Глава VIII. РАЗВИТИЕ ЯЗЫКА И РЕЛИГИИ


В предыдущих главах ничего не было сказано о развитии языка. Как мог уже заметить внимательный читатель, первые семена языка были посеяны в пятой подрасе первой расы, когда появилось чувство вкуса. Приобретение человеком органа вкуса и сделало развитие языка возможным, а в комбинации с чувством слуха эта способность привела к рождению речи. Пока сохранялась духовная способность передачи мысли, ни в каком ином способе сообщения между людьми нужды не ощущалось, но увеличивающееся огрубение человеческого тела скоро навязало человеку необходимость найти какой-то иной метод. Первой попыткой в этом направлении была имитация голосов птиц и животных. Эта точка зрения, несомненно, будет сочтена еретический некоторыми школами современных филологов, яростно отрицающих то, что они называют теорией «гав и мяу». Эти философы утверждают, что язык появляется одновременно с интеллектом, и в поддержку своих взглядов среди прочих аргументов упоминают греческое слово «логос», которое значит и разум, и речь. Однако, следует помнить, что язык, как и всё прочее, развивается циклами. Филология смогла заглянуть за пределы определённого отрезка одного из этих циклов не в большей степени, чем история, и отсюда возникло множество заблуждений относительно происхождения как самог`о первобытного человека, так и разных его способностей, включая и язык. Макс Мюллер считает невозможной датировку человеческой истории по слоям, предшествовавшим арийскому расселению. И видя, как много расовых волн, оставивших очень мало или никаких следов, доступных обычному глазу, предшествовали этому событию, нетрудно понять действительную ценность его рассуждений о происхождении языка. Неудивительно, что его исследования не привели его к тому этапу развития человечества, когда разум стал сопровождаться речью — ведь его метод заранее исключал исследование той стадии, когда языка ещё не было. Речь, которая есть синоним разума — это вовсе не исследуемый филологами язык. Греческое слово логос и его санскритский эквивалент, вач, имеют глубоко мистическое значение. Вач был назван санскритским поэтом «бессмертным лучом духа». Это первое проявление великой непроявленной реальности во вселенной явлений. Это мистический Христос гностиков — проявленный логос. Вач — отрицательный аспект Шабда Брахмы, первого движения космической воли по завершении великой ночи отдыха. В символизме индусов этот вач представлен богиней Сарасвати, известной также как Дэвасена. Её супруг — вечный девственник, Кумара. Не вступая в рассуждения о бесконечных соотношениях духовных сил, достаточно здесь сказать, что мистический вач — вовсе не то, что следует называть языком. За эту путаницу ответственна постепенная материализация, о которой мы уже упоминали.

Самый ранний язык, знание о котором доступно не только посвящённым, это язык, на котором говорили атланты. Диалект, упоминавшийся санскритскими филологами как «ракшаси бхаса», и есть язык атлантов; но не следует полагать, что та форма, которая сохранилась в позднем санскрите, была в ходу у тех атлантов, с которыми соприкоснулись восточные арьи. Тот же процесс ассимиляции, который превратил название озера Buthair’s в Buttermere,[1] шёл вовсю, прежде чем сформировался известный диалект ракшасов.

Санскрит же из всех известных языков ближе всего стоит к гипотетическому первоначальному языку арьев. Но как следует из самого названия этого «реформированного» языка, он был развит из какого-то ранее существовавшего. Об этом первоначальном языке сейчас не сохранилось почти никаких сведений. На санскрите он назывался дэвабхасой, и это название в последующие века ошибочно применялось к самому санскриту. Одни лишь посвящённые владеют ключом к этому языку, который является матерью всех позднейших, и во всех иератических рукописях применялся именно этот язык. У адептов Тибета этот тайный язык, первоисточник арийской речи, известен под названием «зансар». Именно по имени своего прародителя зансара священный язык зороастрийцев называется «зенд».

В тщательно разработанном ритуале древней церемониальной магии мантры всегда пелись на этом таинственном языке зансар, который в наши дни понятен только посвящённым, которые во всех странах и во все века этой расы, будь то в Халдее, Египте или Индии, не пользовались для эзотерических целей никаким иным.

С точки зрения сложившегося в науке мнения было бы непозволительно высказывать что-либо подразумевающее веру в действенность заклинаний и мантр, но правда заставляет нас указать, что для должным образом подготовленного мистика они могут быть средством управления некоторыми из тонких сил природы. Конечно же, неправильно было бы полагать, что будь слова такого заклинания известны простому человеку, он мог бы пользоваться ими для любой цели, хорошей или плохой — ведь их сила гораздо больше зависит от ритма произношения и интонации, чем от самих слов. Все мы знаем, что те же самые слова могут производить разный эффект на слушателя в зависимости от тона, в котором они произнесены. Дать здесь верное представление о принципе действия заклинаний невозможно, потому что это имеет отношение к плану существования, с которым мы обычно незнакомы.[2] Но некоторый свет на этот предмет может бросить рассмотрение физиологического эффекта мистического слога Ом. Это слово, будучи верно произнесено, производит некоторую настройку процесса дыхания. Никакой иной слог не требует больше времени или ресурсов органов речи, чем этот. Взаимозависимость состояния ума и дыхания нетрудно заметить, и мы вовсе не делаем произвольного заявления, утверждая, что постоянное повторение этого слова оказывает на ум успокаивающее действие и тем ограничивает силу страстей. В мантрах звук модулируется таким образом, чтобы создать в теле именно то состояние, которое неизменно сопровождает порождение желаемых психических или духовных сил. Одно неправильно произнесённое слово или смещённое ударение уничтожит весь эффект или произведёт результаты, противоположные желаемым. Популярное поверие, что ошибающегося мага уносит смеющийся чёрт, имеет свои корни в этом факте. В Ведах есть много мантр и гимнов, которых не может спеть ни один непосвящённый брахман, и лишь посвящённый, знающий истинные их свойства, может ими пользоваться. Некоторые из гимнов Ригведы, если их сложить по принципу анаграммы, дадут тайные мантры, которыми брахманы пользовались на своих церемониях для магических целей. Сейчас существует множество санскритских трактатов о заклинаниях, именуемых мантра шастра, но они являются позднейшими поделками, которые лишь вводят в заблуждение тех, кто эгоистично стремится к тайным знаниям и оккультной силе. Атхарваведа представляет собой собрание всех основных мантр, используемых брахманами, но лишь посвящённые обладают истинным ключом к ней. Для обычного же читателя это собрание — не более чем, как выразился Макс Мюллер, «теологическая трескотня».

У чёрных магов тоже есть свои особые формулы ритуалов и заклинаний. Вряд ли какой-либо из их адских ритуалов будет полон без какого-нибудь страшного заклинания. Если простой смертный произнесёт сочетание звуков, которое они применяют, можно быть уверенным, что это возбудит в нём чувства ужаса и отвращения. На искажённое лицо чёрного мага, повторяющего эти заклинания, бывает страшно смотреть. Большинство этих заклинаний кончаются словом «ха». Этот слог, будучи произнесён с особой резкостью, всегда неприятно воздействует на чувствительных людей (не обязательно нервных), поскольку он связан с разрушительным аспектом одной из тонких сил природы. Тот факт, что эффективность зависит в основном от интонации и ударения, уже был упомянут, и нередко колдуны берут какие-нибудь формулы настоящих религиозных ритуалов, и изменением произношения обращают их для своих собственных целей. Общее поверье состоит в том, что когда формула читается задом наперёд, её действие меняется на противоположное, но в действительности дело не столько в последовательности слов, сколько в самом издаваемом звуке и сопровождающих его психических возмущениях. Можно привести такой пример. Во всех брахманских церемониях важную роль играет мистический слог ом, являющийся фонетической комбинацией трёх букв — а, у, м, но в ритуалах тантриков эти составляющие расположены иначе, давая звук «вам». «Ом» представляет эволюционный порядок, а «вам» — инволюционный, один символизирует сохранение, и потому ассоциируется с Вишну, другой же, посвящённый Шиве, есть эмблема разрушения. Вряд ли нужно упоминать эффект, оказываемый низким, монотонным напевом — особенно на детей и нервных людей; так же и с музыкой. Даже животные и змеи подвержены влиянию звука. В наши цели не входит составление подробного отчёта об использовании звука и языка в магических церемониях, и уже сказанного было вполне достаточно, чтобы дать представление о некоторых забытых способах применения человеческой речи. В эпоху своего детства язык почти всецело зависел от интонации. Разделение языка и музыки относится к гораздо более поздней эпохе, и исследование языка сохранившихся племён атлантов засвидетельствует этот факт. Китайский язык, который, несмотря на свои сравнительно недавние изменения, не потерял свой отличительный характер зависимости от интонации, являет известный пример. Вряд ли необходимо упоминать, что некоторые племена внутреннего Китая являются чистыми потомками атлантов (те, что живут ближе к побережью — уже метисы).

До того, как человек развил язык, религии как таковой не было. Раньше, когда мысли были столь прозрачны, что распознавались с такой же лёгкостью, как мы чувствуем разницу температур, человек жил в истине, которая была воплощена в божественной искре, образующей его истинное Я. В наши дни религия стала вопросом мнения, но у ранних людей она была наукой. Она была всем и управляла всеми делами жизни, большими и маленькими. Однако, мы не должны забывать, что религия, известная миру как религия арьев, была создана для них значительно позже того времени, о котором мы говорим.

Последние остатки этой всеохватывающей веры сейчас можно обнаружить в Индии. Для индуса его религия столь же необходима, как ежедневное пропитание. Одно из самых глубоких замечаний, сделанных иностранцем об этой ветви арийской расы, теперь населяющей Индию, состояло в том, что индус религиозно ест, религиозно мыслит и религиозно умирает. Одна из главнейших причин, приведших к столь распространённому непониманию индийского народа, была в том, что западным наблюдателям не удалось распознать живое и всепроникающее влияние на него религии.

Жёсткий консерватизм индийского народа, несмотря на все его многочисленные недостатки, имеет и заслугу, сохранив изначальный дух его религии в сравнительной чистоте. Потому неудивительно, что знание религии предков арьев должно привести и к другим знаниям, касающимся этого народа.

Религия этого древнего народа была столь же проста, как и его жизнь. Потом наступило время, когда ум человека исказил и усложнил ту простую истину, которую знали и которой восхищались его предки. Трудно нарисовать более мрачную картину, чем картина распространения заблуждений, которые медленно покрывали человека своими тёмными крыльями. Начав свой путь от абсолютной истины, духовная монада всё глубже и глубже погружалась в трясину иллюзии, и будучи одурманен вином материальности, человек всё больше и больше терял из виду свой исток и своё будущее назначение.

Непосредственные духовные предки человека, планетные духи, были «сынами божьими», которые, находясь у престола отца своего, получали из его уст наставления и исполняли его священную волю. Несомненно, это метафорический язык позднейших дней. Но в нём больше истины, чем может признать материалистический философ, который в нервном ужасе начинает размахивать руками при одном только упоминании духа, или позволит нам видеть догматический богослов, материалист иного порядка. Великий поток творческой мысли во вселенском уме, который приводит к проявлению космоса красоты и любви, ещё не загрязнён соприкосновением с так называемой материей, внешней корой бытия и каймой одежд истины, когда проходит через стадию планетных духов. Прозрачный канал, через который живительная энергия текла в этих духов, делал их сознательными сотрудниками природы. Они всегда могли проследить нить своей жизни к родительскому источнику, великому основанию истины. Не для них сказал оракул — «познай себя»; знание себя было частью их бытия, столь же для них естественной, как для нас — сон. Они, без сомнения, знали истину, но всё же они не видели её неприкрытого великолепия. Великий Отец (Пуруша) был скрыт для них в утробе Вечной Девы (Мулапракрити).

Это прекрасным символизмом передано в одной из древних индийских книг. Цитата довольно длинная, но важность её оправдывает то, что мы приводим её целиком.


«Поистине, Брахман одержал победу ради богов. Боги возвеличились этой победой Брахмана. Они подумали: “Это — наша победа, наше величие”. Он распознал это и появился перед ними. Они не распознали его и спросили: “Что это за дух?”. Они сказали Агни: “О Джатаведас! Распознай, что это за дух”. Он ответил: “Хорошо”. Агни поспешил к нему. Брахман спросил его: “Кто ты?”. — “Поистине, я Агни, — сказал он, — я Джатаведас”. — “Какая сила в тебе?” — “Я могу сжечь всё, что есть на земле”. Брахман положил перед ним травинку: “Сожги её”. Тот устремился на нее со всей силой, но не смог сжечь её. Тогда он вернулся назад и сказал: “Я не смог распознать, что это за дух”. Тогда они сказали Ваю: “О Ваю! Распознай, что это за дух”. “Хорошо”, — ответил он. Ваю поспешил к нему. Брахман спросил его: “Кто ты?” — “Поистине, я Ваю, — сказал он, — я Матаришван”. — “Какая сила в тебе?” — “Я могу унести всё, что есть на земле”. Брахман положил перед ним травинку: “Унеси её”. Тот устремился на неё со всей скоростью, но не смог унести её. Тогда он вернулся назад и сказал: “Я не смог распознать, что это за дух”. Тогда они сказали Индре: “О Магхават! Распознай, что это за дух”. “Хорошо”, — ответил он. Он поспешил к нему, но Брахман скрылся перед ним. И в этом пространстве он встретил женщину великой красоты, Уму-Хаймавати, и спросил её: “Кто этот дух?”. Она сказала: “Это — Брахман”.»[3]


Можно с полной уверенностью сказать, что ни один европейский ориенталист этого фрагмента не понял. Макс Мюллер оказался здесь в лабиринте безнадёжной путаницы. Не сумев открыть шкатулку, он потрясает ею и удовлетворяется звоном находящихся в ней драгоценностей.

Под Агни, Ваю и Индрой здесь представлены разные порядки планетных духов (называемых тибетскими оккультистами дхьян-чоханами), причём последний — высший из них. Не нам, профанам, открывать тайны планетного существования, столь таинственно выведенные под этими мистическими именами. Для нашей цели достаточно будет сказать, что этот отрывок относится к тому объёму истины, который открывается взору планетных духов. Низшие из них лишь сознают присутствие Брахмана, вселенского начала и единственной Истины, но им не удаётся познать его природу. Индра, величайший из них, лишь издалека воспринимает его, но находит на его месте Уму-Хаймавати. Но кто же она, Хаймавати? Мюллер делает относительно неё уверенные заявления. Он переводит это как «Ума, дочь Химавата» и сообщает в сноске: «Ума может означать супругу Шивы, дочь Химавата, лучше известную под своим именем Парвати, дочь гор». Но не столь высокоучёный ум тщетно будет искать какую-то особую связь между супругой Шивы и высшим принципом, Брахманом. Однако, как известно посвящённым брахманам, та Ума, дочь гор, относится к более поздней эпохе, и не имеет никакого отношения к этой Уме, названной «Хаймавати», что здесь вовсе не означает дочь горы Химават. «Ума», как известно, означает «о нет!», а «хаймавати» — «золотая». Ума — это мулапракрити, великий корень всего, действительный аспект Брахмана и предел всякого реального знания даже планетных богов, которым она показала скрытую в себе Вечную Единую Жизнь, которая сама по себе была для них непознаваема. Она «золотая», поскольку золото — непременный символ божественной мудрости, принятый у всех мистиков, включая европейских алхимиков, так что она — высшая цель мудрости высших богов. Чтобы знать абсолютное сознание Брахмана во всех его аспектах, познающий должен стать познаваемым и прекратить всякое существование в мире явлений.

Арьи были самыми ранними наследниками этого божественного знания и передали его, хотя и в виде, всё более замутнённом отпечатками времени, по нисходящей дуге цикла своим нынешним представителям.

Религия древних арьев была, как мы сказали, очень простой. Она была простой, поскольку была истинной, а истина всегда проста. В отличие от своих планетных прародителей, ранним арьям уже пришлось столкнуться с великой задачей самопознания, но они решили её удовлетворительно. Они знали, что Великое Проявленное — лишь представление Великого Непроявленного. «Воистину всё сущее есть Брахман» — говорили они. Эволюция, которую прошёл человек с тех времён, не делает это высказывание легко понятным. Не следует воображать, что всякая видимая нами вещь как таковая есть Брахман. Тем не менее, хотя она непрестанно меняет свою форму, она — Брахман, если рассматривать её отдельно от изменений, которым она подвержена: способность изменяться — это свойство, присущее самой субстанции. Вот что знали они о так называемой внешней природе. Мы не можем здесь распространяться об идее, смутно набросанной выше, так как это выходит за пределы охвата данной книги. Те, кого это заинтересовало, должны обратиться к учениям Вьясы, Шанкары или Будды — в том виде, как они излагаются их представителями, махатмами Востока.

Заглянув внутрь себя, древние нашли нечто — «я», или атму, — что делает вообще возможным существование предметов. Далее они поняли, что эта атма и есть Брахман, вселенское Я. Будучи взяты отдельно от всех изменений, свойственных явлениям, субъект и объект сливаются друг с другом и обретают покой в постоянной основе всего бытия, Парабрахмане. Таковы в общих чертах религиозные знания, которыми владели древние арьи. Далее мы увидим, как это знание сказалось на их практическом поведении. Много света на этот вопрос прольёт изучение высказывание из Иша Упанишады: «Отказавшись от всего этого, ты сможешь радоваться. Не завидуй ничьему богатству». Этот перевод Макса Мюллера даёт достаточно точное описание того, что было естественно для ранних арьев. Аскетизм ради аскетизма более чем бесполезен, и первоначально эти люди к нему никогда не прибегали; жажда удовольствий вредна и пагубна, и ей они тоже никогда не предавались. Великая красота и величие первобытной жизни — в её гармонии с природой: удовольствие было свободно от желания, конфликты были неизвестны.

По мере того, как вокруг человека сгущалась завеса материальности, он перестал почитать божественное в своей собственной природе и кончил поклонением внешним предметам, представлявшим, в приниженном виде, его прежние идеалы. Когда на человека спустилось восприятие темноты, она ему не понравилась. И первым предметом, которому он стал поклоняться вместо Универсальной Причины, было Солнце, которое побеждало тьму, а с ним пришла Уша или Эос — заря, золотой час дня, когда вся природа одушевлялась живительным сиянием возвращающегося солнца. Сумерки также были для человека временем поклонения и мира, который он разделял со всей одушевлённой и неодушевлённой природой. Первобытные люди общались с солнцем и небом, и высоко ценили природу во всех её формах; большие деревья и высокие горы для них были, как боги. Поклонение богу Солнца и ненависть к демону Тьмы, то есть, фактически, поклонение явлениям природы, породило умственные иллюзии, которые, после того, как им предавались долгое время, стали для людей позднейших эпох объективной реальностью, и вместо просто искажённых идей мы находим у них грубоматериальные предметы, первоначально эти идеи представлявшие. На деморализации, вызванной этим идолопоклонством, мы уже останавливались в предыдущей главе.


Сноски


  1. Здесь приводится пример с названием озера, которое приобрело английское звучание и иной смысл — «масляное озеро»; что-то подобное произошло с названием основанного русскими на территории Китая г. Дальний, который китайцы стали называть Далянь. — Прим. пер.
  2. Некоторые сведения об этих принципах приводятся в книгах Ч. Ледбитера «Мыслеформы» и «Учителя и путь» — Прим. пер.
  3. Кена Упанишада, гл. III.


<< Содержание >>