письмо № 34
| от кого: | Г.С. Олкотт | написано из: Симла |
|
кому: |
А.О. Хьюм | получено в: Коломбо, Цейлон |
содержание: Олькотт пишет А.О. Хьюму, чтобы поделиться личным опытом общения с Учителями («Братьями») и убедить его в их реальности. Он описывает свою духовную трансформацию из светского человека в посвящённого ученика, приводит несколько случаев физических и астральных посещений его Учителем (Коганом) и другими Братьями как неоспоримые для него доказательства. Олькотт объясняет, что Учителя не являются по первому требованию, и каждый должен «завоевать свой путь» к ним через внутреннее саморазвитие и очищение. Письмо призвано развеять сомнения Хьюма и показать, что путь к Братьям лежит через личные усилия, а не внешние требования.
Hints (?)
Письмо 34
Олькотт (по указанию М.) — Хьюму
30 сентября 1881 года,
Коломбо, Цейлон
Дорогой мистер Хьюм,
Прилагаемая заметка для газеты Спиритуалист была написана мною и даже вложена в конверт, адресованный <...>, еще 27-го числа этого месяца; я спешил, чтобы успеть отправить ее прямо в Лондон в почтовый день службы P. and O.[1] Но ночью того же дня меня неожиданно разбудил мой Коган (или Гуру, то есть тот Брат, непосредственным учеником которого я являюсь) и велел послать ее через Симлу, чтобы ее могли прочитать и вы. Он сказал, что она помогла бы развеять ваши сомнения по поводу реальности существования Братьев, поскольку вы уже убедились в моей правдивости и поверили бы моему слову почти так же, как если бы увидели их сами. В связи с этим я прошу вас об одолжении: прочитав ее, отправьте ее, пожалуйста, с ближайшей почтой на адрес <...>.
Я хорошо понимаю трудность вашего положения, думаю, даже много лучше, чем Е.П.Б., которая, как и всякая женщина, терпеть не может шевелить мозгами. Мне достаточно воскресить в памяти тот день, когда я впервые встретился с ней в 1874 году, чтобы понять ваши нынешние требования. И исходя из тех своих ощущений, я понимаю, что как и я сам никогда бы не принял ничьих доказательств в отношении столь неординарного утверждения, как существование Братьев, но потребовал бы личного опыта, прежде чем возглавить новое движение, так то же самое должны чувствовать и вы, человек намного более осторожный и знающий, чем я.
В свое время я получил это доказательство; но потребовалось несколько месяцев, чтобы постепенно вывести меня из моего спиритуалистического рая для дураков и убедить меня отбросить одно за другим мои заблуждения. Мой разум не был готов отказаться от представлений, сложившихся у меня после 22 лет общения с медиумами и посещения их кружков. Мне потребовалось задать сотню вопросов и разрешить столько же загадок. И только год спустя мне удалось извлечь из под незыблемого на первый взгляд фундамента здравого смысла тот Розеттский камень, который открыл мне ключик тайны прямого общения с Братьями. А до тех пор меня раздражало и даже сердило эгоистичное, как мне казалось, и жестокое безразличие Е.П.Б. к моим исканиям истины, равно как и нежелание Братьев явиться передо мной и заняться моим обучением. Но потом мне всё стало ясно. Я получал ровно столько, сколько заслуживал, ибо невежественно искал внешней помощи для достижения того, чего никто никогда не достигал иначе, как путем собственного саморазвития.
И когда очарование обыденной жизни покинуло меня, вместе с жаждой славы, денег или любви, а приобретение этого знания и служение ближним стало для меня высшей из всех целей, которым я мог бы посвятить остаток жизни, я стал утверждать в себе те привычки и поощрять те мысли, которые содействовали достижению моих целей.
После этого я получил все доказательства, в которых нуждался: доказательства существования Братьев, их мудрости, их психических способностей, а также их бескорыстного служения человечеству. В течение шести лет я был удостоен этого опыта, и всё это время — говорю вам чистую правду — ощущение совершенного счастья не покидало меня. Для вас «наиболее печальным» было видеть, как я отказался от мира и от всего того, что составляет счастье живущих в этом мире людей, и при этом после стольких лет не только не стал адептом, но даже не сделал шага в этом направлении. Таковы были ваши слова, сказанные в прошлом году мне и другим. Но если бы вы только на минуту задумались, что значит взять мирского человека, каким я был в 1874 году, — завсегдатая клубов, пьяных вечеринок с женщинами легкого поведения, человека, с головой погруженного во всякие светские интрижки и частные предприятия, — и превратить его в это чистейшее, мудрейшее, благороднейшее и наиболее одухотворенное из всех человеческих существ, иными словами, в Брата, ваше удивление тотчас же и растаяло бы и даже сменилось бы удивлением, как я вообще смог выбраться из этого болота и найти тот надежный прямой путь, по которому идти дальше.
Никто не знает, пока по-настоящему не попробует, насколько трудна задача подчинить себе все свои порочные влечения и животные инстинкты и развить в себе свою высшую природу. Это гораздо труднее, к примеру, чем победить в себе наркотическую зависимость от опия.
Я видел Братьев, они обучали меня, мне разрешали посещать их и они сами посещали меня; но были периоды, когда по причине весьма неблагоприятных внешних условий я вновь погружался в более низкое моральное состояние (внутренне), и тогда я подолгу не видел их и не получал от них ни строчки. Время от времени то один, то другой Брат, находившийся со мною в дружеских отношениях (всего я знаю их около дюжины), разочаровывался во мне и оставлял меня другим, которые любезно занимали их место. Больше всего я сожалею об одном мадьярском философе, который стал учить меня оккультной динамике, но из-за случившейся у меня вспышки моей старой земной природы отказался от этой затеи.
Но я завоюю снова и его симпатии, и симпатии остальных, потому что я так решил; ибо всё, чего человек по-настоящему желает, он и имеет. Никакая сила в целой вселенной, кроме одной, не может помешать нам увидеть того, кого мы хотим видеть, или узнать то, что мы желаем постичь, и сила эта — мы сами !
В процессе своей учебы я старался отбирать доказательства лишь в самой надежной форме. Я знаком с месмеризмом вот уже четверть столетия, если не больше, и стараюсь избегать всякой возможности самообмана или гипнотического внушения. Поэтому то, что я видел и пережил лично, вполне удовлетворяет меня, даже если это и не имеет никакой ценности для других. Позвольте, я приведу вам пример.
Однажды вечером в Нью-Йорке, уже пожелав Е.П.Б. спокойной ночи, я сидел в своей спальне, докуривая сигару и размышляя. Вдруг рядом со мной возник мой Коган. Дверь открылась бесшумно, если она вообще открывалась, но в любом случае он был здесь. Присев, некоторое время он тихо беседовал со мной, и так как он, по-видимому, был мною доволен, я попросил его об одном одолжении. Я сказал ему, что хотел бы иметь какое-то осязаемое свидетельство того, что он действительно был у меня и что я лицезрел не какую-то иллюзию или майю, наброшенную на мое воображение чарами Е.П.Б. Он рассмеялся, размотал украшенную вышивкой индийскую хлопчатобумажную фету, которую носил на голове, бросил ее мне и... исчез. Эта полоска ткани и теперь со мной, и на ней, в одном из ее уголков, вышиты инициалы (…)[2] моего Когана. Уж она-то точно не была галлюцинацией, и то же самое я могу рассказать о нескольких других случаях.
Этот же Брат однажды посетил меня во плоти в Бомбее, явившись самым обычным образом днем, верхом на лошади. Он велел слуге позвать меня в гостиную в бунгало Е.П.Б. (сама она в этот момент находилась в другом бунгало и беседовала с теми, кто там был). Он пришел, чтобы задать мне хорошей трепки за то, что я понаделал в связи с работой Теософического Общества, а поскольку Е.П.Б. тоже заслужила выговор, он телеграфировал и ей немедленно явиться к нему, для чего повернулся и указал пальцем в точности туда, где она в этот момент находилась. Е.П.Б. примчалась в тот же миг и, увидев его, упала на колени, выразив ему свое почтение. Мой и его голос слышали все, кто был в другом бунгало, но видели его только мы с Е.П.Б. и ее слуга.
В другой раз два, может, три человека, сидевших на веранде моего бунгало в Гиргауме[3], увидели, как некий индус подъехал на лошади ко входу в бунгало Е.П.Б., спешился и вошел в ее кабинет. Они подозвали меня, я вышел и наблюдал за этой лошадью, пока не появился гость и, вскочив в седло, не умчался. Это был тоже Брат из плоти и крови; но какое доказательство об этом случае я могу предложить даже такому другу, как вы? Ведь на свете не счесть индусов и лошадей.
В старом номере New York World вы найдете пространный отчет одного корреспондента, не раз посещавшего нашу штаб-квартиру на 47-й улице. Среди прочих чудес там описан случай, свидетелями которого стали человек восемь или десять, когда один из Братьев вошел к нам прямо через окно и так же потом и вышел. Между тем комната эта находилась на втором этаже дома, и никакого балкона, по которому он мог бы пройти, там не было.
Можно, конечно, сказать, что все это было просто иллюзией; в том-то и беда. Все то, что якобы видел один человек, будет названо галлюцинацией, если не сознательной ложью, остальными, кто этого не видел. Каждый должен увидеть все сам, и это будет убедительно лишь для него самого.
Понимая это, но в то же время повинуясь моему Когану (что я стараюсь делать и в малом, и в великом), я посылаю вам эти строки в надежде — ни в коем случае не в уверенности, — что ваша вера в мою правдивость после их прочтения не пошатнется.
Должен заметить, что я никогда не вел дневника моих встреч с Братьями или даже просто вещей феноменальных, свидетелями которых я был. На это имелось две причины: во-первых, меня учили хранить в строжайшей тайне все, что я видел и слышал, за исключением тех случаев, когда мне специально позволялось говорить о чем-то конкретно; и во-вторых, я никогда не надеялся, что мне будет позволено опубликовать свои переживания, и понимал, что чем меньше я буду доверять бумаге, тем безопаснее.
Вы можете убедиться и сами — если не из личных наблюдений, то, во всяком случае, из печатных публикаций о моих делах в Америке того или иного рода, — что я не из тех людей, кто отказывается от всего, уезжает, как сделал я, и трудится не покладая рук, не получив достаточного количества безупречных доказательств истинности того дела, в которое он ввязался. И вы, возможно, скажете себе: «Почему же тогда мне, кто способен принести этому делу больше пользы, чем дюжина Олькоттов, не дадут нужных доказательств?» Ответ вы должны найти сами; но если мой опыт чего-то да стоит, я должен сказать, что ответ на этот вопрос, в сущности, таков: каким бы великим человек ни был по эту сторону Гималаев, он начинает свои отношения с Братьями на тех же условиях, что и самый скромный чела, когда-либо пытавшийся покорить их Парнас; он должен «завоевать свой путь».
Возможно, вы бы не стали так удивляться их отказу посетить вас, если бы только знали, как часто, даже на моем веку, их ухо оставалось глухим как к назойливости влиятельных и богатых не-теософов, которые заявляли о своей готовности принести любые дары и сделать всё, что в их силах, так и к воззваниям наших собратьев, которые уверяли, что готовы пожертвовать целым миром, — если только Братья явятся к ним и станут их учить.
Последующие события всегда подтверждали их мудрость, и так будет и в вашем случае, я полагаю; ибо, если вы действительно увидите их — а я надеюсь и верю, что вы сможете, — то это случится лишь потому, что вы сами заслужите этого и добьетесь их визита.
Все феномены, которые они совершали, имели определенную цель; и рано или поздно добро приходило даже от тех, кто поначалу обрушивал на нас потоки поношений. Что касается моих собственных ошибочных решений и случайных глупостей Е.П.Б., то это совсем другое дело, и в этом случае спрашиваться будет с нас самих.
Мои учителя не раз говорили мне, что опасность предоставить миру безупречные доказательства их существования настолько велика — из-за низкого духовного уровня общества и того безжалостного эгоизма, с которым оно бы бросилось искать Братьев, дабы положить конец их уединению, — что лучше открыть ровно столько, чтобы возбудить интерес и возжечь устремление лишь у наиболее достойного меньшинства учеников метафизического знания. Если эти ученики смогут поддерживать пламя в лампаде, подливая в нее достаточно масла, это и есть всё, что требуется.
Я не знаю, имеет ли для вас какое-то значение факт посещения меня моим Коганом ночью 27-го числа, но вы, быть может, знаете это лучше[4]. Он поднял меня с постели, усадил за стол и велел писать под его диктовку[5] час, если не больше. На его благородном лице читалось смешанное выражение тревоги и одновременно суровости, появлявшееся у него всегда, когда речь заходила о Е.П.Б., для которой он уже многие годы был одновременно и отцом, и любящим наставником. Но я очень надеюсь, что вы сможете увидеть его и сами! И тогда вы непременно согласитесь, что в нем олицетворен наиболее прекрасный из всех возможных типов человека.
Также я знаком лично и с [Братом Кут Хуми] уже с 1875 года. Он обладает совершенно иным, более мягким характером, но в то же время является самым близким другом первого. Они живут недалеко друг от друга, а где-то на полпути между их домами стоит небольшой буддийский храм.
В Нью-Йорке у меня был портрет [Кут Хуми]; портрет моего Когана; портрет еще одного Брата, южноиндийского принца; и был цветной рисунок на китайском шелке с изображением пейзажа около домов [Кут Хуми] и моего Когана, где виден краешек дома последнего и часть небольшого храма. Но в одну из ночей перед моим отъездом в Индию портреты [Кут Хуми] и принца исчезли прямо из своих рамок.
У меня было еще одно изображение: тот самый замечательный портрет йога, о котором столько писали в газетах[6]. Он тоже исчез в Нью-Йорке, но однажды вечером прямо на наших глазах упал к нам в руки из воздуха, когда Е.П.Б., Дамодар и я беседовали в моем бомбейском офисе с Деваном Шанкарией из Кочи (если я правильно запомнил его имя).
Мы с вами никогда не увидим Иисуса во плоти, но если бы вам довелось встретить [Кут Хуми] или некоторых других Братьев, которых я мог бы назвать, думаю, вы бы сами сказали, что они совсем недалеки от нашего идеала, «отвечающего нашему горячему желанию видеть дерево человечества увенчанным подобным цветком».
Мне указано сообщить вам, что после внимательного ознакомления с содержанием этого письма вы вольны использовать его по собственному усмотрению. С искренним уважением и наилучшими пожеланиями, ваш,
Г.С.Олькотт
Еще в сентябре 1880 года изображенное на шелке место в Гималаях, у самых северных границ Индийской империи, посетил Дамодар Маваланкар при очень необычных обстоятельствах. Напомним читателю, что в конце августа того года Блаватская и Олькотт уехали в Симлу к Синнеттам, оставив Дамодара в бомбейской штаб-квартире работать фактически одного (Куломбы тогда ничуть не интересовались теософической работой, как не интересовались ею и после). Рассказ об этом мы находим в письме Дамодара от 28 июня 1881 года, адресованном У.Джаджу.
«В те дни я всегда работал в апартаментах Е.П.Б. один, и ни одна живая душа не отвлекала меня от дел. … Сейчас я расскажу вам нечто, что произошло со мной буквально через несколько дней после их отъезда в Симлу. Около 2 часов ночи, закончив работу, я запер дверь своей комнаты и лег в постель. Минуты через две-три я неожиданно услышал голос Е.П.Б., раздававшийся из ее комнаты и звавший меня к себе. Вздрогнув, я вскочил и помчался туда. Она сказала: “Кое-кто хочет тебя видеть”, а через мгновение добавила: “А теперь выйди, не смотри на меня”. Однако прежде чем я успел отвернуться, я заметил, как она постепенно растаяла и на том же самом месте вдруг выросла фигура ... Пока я выходил к себе, я увидел еще двух человек, одетых, как я потом узнал, в тибетскую одежду. Один из них остался с ... в комнате Е.П.Б. Другого я нашел сидящим на моей кровати, когда вошел к себе в комнату. Я приветствовал его и спросил, есть ли у него какие-нибудь распоряжения, на что он сказал: “Если таковые будут, о них тебе будет сообщено без всяких вопросов”. Затем он попросил меня постоять некоторое время неподвижно и стал пристально на меня смотреть.
У меня возникло очень приятное чувство, как будто я выхожу из своего тела. Не могу сказать точно, сколько прошло времени между этим моментом и тем, о чем я сейчас расскажу, но я увидел, что нахожусь в странном месте. Это была северная окраина Кашмира у подножия Гималаев. Я увидел, что меня перенесли в некое место, где было только два дома, прямо напротив друг друга, и никаких других признаков жилья. Из одного из них вышел человек, который и был автором того самого полученного мною письма на хинди и кто впоследствии со мной переписывался. Я могу назвать вам его имя, коль скоро он сам разрешил опубликовать его в книге мистера Синнетта “Оккультный мир”, которая только что вышла. Мистер Синнетт посвятил свою книгу этому человеку, которого зовут Кут Хуми, и это был его дом. Напротив него жил ∴
Брат К.Х. велел мне следовать за ним. Пройдя около полумили, мы подошли к естественному подземному проходу, который шел под Гималаями. Путь этот был очень опасным. На нашем пути была естественная дамба на реке Инд, чьи бурные воды бешено клокотали повсюду внизу. Только один человек может идти по ней одновременно, и один неверный шаг сразу решит судьбу путника. Кроме этой дамбы мы пересекли еще несколько пологих участков. Пройдя значительное расстояние по этому подземному проходу, мы вышли на открытую равнину в Л[ада]ке».
Следующее письмо положило начало целой серии писем от Махатмы Мориа, полученных Синнеттом в октябре 1881 – феврале 1882 года. Большую часть октября Синнетт и Блаватская все еще находились в Симле в гостях у Хьюмов. Впечатления англичан от знакомства с новым тибетским Братом мы находим во 2-м и более поздних изданиях книги «Оккультный мир».
«Когда над нами взял шефство наш новый учитель, характер нашей переписки претерпел довольно серьезные изменения. Каждое письмо, приходившее от Кут Хуми, несло на себе неизгладимый отпечаток его тактичного и обходительного стиля. Он скорее предпочел бы исписать полстраницы, но избежать коротких или небрежных фраз, которые могли бы оскорбить чьи-либо чувства. Его почерк также всегда был ровным и аккуратным.
Наш новый учитель обращался с нами совершенно иначе: он заявил, что почти не знает нашего языка, и писал столь неразборчивым почерком, что прочитать его письма порою бывало весьма непросто. Общаясь с нами, он не ходил вокруг да около. Когда мы пытались облечь почерпнутые от него оккультные истины в форму коротких статей и посылали ему их с просьбой проверить, все ли изложено верно, то нередко они возвращались нам перечеркнутыми жирной красной чертой с выведенным на полях словом “Нет”.
Однажды один из нас написал: “Не могли бы Вы внести ясность в мои представления о том-то и том-то?” Когда записка вернулась обратно, на полях появился следующий ответ: “Как я могу внести ясность в представления, которых у вас еще вообще нет?” И так далее в том же духе.
Однако при всем этом мы добились под руководством М. большого прогресса, и постепенно его ответы, которые поначалу были просто короткими записками, наспех нацарапанными на клочках грубой тибетской бумаги, доросли до настоящих писем, иногда довольно пространных. Но хочу заметить, что хотя его прямая и резкая манера общения являла удивительный контраст с тактичной деликатностью Кут Хуми, она никоим образом не воспрепятствовала росту нашей расположенности к нему, ибо постепенно мы стали чувствовать, что его отношение к нам как к ученикам становится более теплым, чем было поначалу» (OW, p. 123).
Упоминаемый в начале письма Махатмы М. подарок, сделанный ему Синнеттом и названный Махатмой «табачной машиной», может поставить в тупик любого читателя, мало-мальски знакомого с образом жизни Учителей. «Конечно, никто из Великих Учителей никогда не курит, — писала 14 августа 1936 года Е.И.Рерих, — и легенда о трубке Владыки М. пошла с легкой руки Е.П.Блаватской. В одном из своих писем к Синнетту, описывая свое свидание с Великим Учителем в Сиккиме, она упоминает индусскую трубку, из которой курил Великий Учитель, но при этом забыла добавить, чем была наполнена эта трубка. Дело в том, что, спускаясь с высот, Великий Учитель, конечно, испытывал всю тяжесть и давление атмосферы долин и потому для облегчения курил, или вдыхал, особый препарат из озона. Отсюда и легенда о трубке и курении».
Заглянув в указанное письмо Блаватской от 9 октября 1882 года, адресованное Синнетту, мы читаем: «…тот же самый несмолкающий звук “буль-буль-буль” неугасимой трубки-чиллум моего Хозяина» и т.д. Отсюда становится понятно, что описанная в нем трубка была разновидностью водяных трубок, типа ручных кальянов или бонгов, в которых вдыхаемый воздух пропускается через жидкость. Поскольку вдыхаемый Махатмой препарат служил для озонирования, то есть энергетического оздоровления воздуха долин, куда Ему приходилось спускаться с высот для работы с людьми, нетрудно понять, что вдыхать этот «озонированный», то есть насыщенный праной воздух (конечно, это был не буквальный озон физической науки) лучше носом, как это делают йоги, но не ртом. Причина этого связана с тем, что, во-первых, в носовом канале природой предусмотрены механизмы дополнительной физической и энергетической защиты, о чем Махатма М. говорил в XX веке: «Запомните, дыхание ртом сохраняет связь со стихией, носовое дыхание — как заграждение»; а во-вторых, через полости, окружающие носовой канал, лучше всего усваивается прана вдыхаемого воздуха.
Однако обычные кальяны, бонги и прочие трубки для пропускания воздуха через жидкость, как известно, не предназначены для носа. Чтобы использовать такую трубку для дыхания носом, нужно сделать переходник с одним входом и двумя выходами (какой имеется у медицинских ингаляторов), который напоминает по форме короткие штаны, или шорты. На французском языке такие штаны называются словом culotte. Поскольку Махатма К.Х. отлично знал французский, он, вероятно, и посоветовал Махатме М. сделать для присланной Синнеттом «табачной машины» такой переходник в форме штанов («the little short thing has to be cooloted»). Однако это же самое слово в глагольной форме — culotter — во французском языке означает «обкурить трубку»; вероятно, Махатма М. воспользовался этой игрой слов.
Сноски
- ↑ Почтовая компания Peninsular and Oriental Steam Navigation, доставлявшая почту морем из Индии и Цейлона в Европу строго в определенные дни.
- ↑ Своеобразная монограмма (кажется, на тибетском), невоспроизводимая обычным шрифтом, которой всегда пользуется этот Брат. (Прим. Хьюма.)
- ↑ Один из районов Бомбея в юго-западной части города, где в 1879–1880 годах располагалась штаб-квартира Теософического Общества по адресу 108, Girgaum Back Road (сегодня это улица Vithalbhai Patel Road).
- ↑ Этот факт имел то значение, что днем 27-го я спорил у себя в Симле с мадам Блаватской, которая жила тогда в моем доме, не являются ли все эти Братья мифом, а она сама — жертвой самообмана, и в ходе этого разговора мимоходом заметил, что никогда не слышал, чтобы полковник Олькотт говорил, что он лично видел кого-то из Братьев или разговаривал с ними. И тот факт, что полковник Олькотт, находившийся тогда на Цейлоне, выбрал именно этот вечер, чтобы сесть и написать мне послание якобы от Брата, укоряя меня за мое неверие, а потом добавил к нему это самое письмо, которое я теперь публикую и которое свидетельствует о его собственных постоянных прямых сношениях с Братьями, — является, по меньшей мере, весьма любопытным совпадением. (Прим. Хьюма.)
- ↑ Послание, продиктованное в ту ночь Олькотту и пересланное мне в одном конверте вместе с письмом полковника, мною не публикуется, ибо оно имеет исключительно личный характер. Но я должен заметить, что в моих глазах оно показывает полное непонимание [Махатмой М.] некоторых вещей, касающихся обсуждаемой в нем ситуации. (Прим. Хьюма.)
- ↑ Здесь Хьюм приводит в сноске выдержки из нескольких газет.