ПМ (Дьяченко), п.15

письма махатм

Письма Махатм и Их Посланницы

Перевод А.И. Дьяченко

ш

скачать

анг. • рус.

письмо № 15

от кого:	Кут Хуми	написано из: –
кому:	А.О. Хьюм	получено в: –

содержание: Сложность характера и менталитета Хьюма. Идея Всемирного Братства и оккультизм. Краткая история начала переписки Синнетта и Хьюма с Махатмами. Отношение Хьюма к оккультным силам и к Махатмам. Понятие Махатм о нравственности. Обвинения Хьюма в адрес Махатм; отношение Хьюма к индийцам. Учение Махатм о циклах эволюции. Оккультные способности Адептов. Способность человека с сильной волей подчинять себе волю других людей.

<<   ☰   >>

англ • аноним (11) • Базюкин (28) • Дьяченко (15) • Рерих (–) • Самара (18)

V11, ML28, ПМ18 (?)

Письмо 15

К.Х. — Хьюму Получено после 1 декабря 1880 г.

Мой дорогой сэр,

Даже если от нашей переписки не выйдет иной пользы, кроме того, что будет лишний раз показано, как глубоко противоположны два антагонистичных элемента — англичане и индусы, то и тогда обмен несколькими нашими письмами не пройдет напрасно. Скорее смешаются масло и вода, чем англичанин, пусть даже самый умный, благородный и искренний, усвоит хотя бы экзотерическую индусскую мысль, не говоря уже об ее эзотерическом духе. Это, конечно, вызовет у вас улыбку. Вы скажете: «Я этого и ожидал». Пусть так. Но если это так, то это лишь свидетельствует о проницательности умного и наблюдательного человека, который интуитивно предчувствует событие, ускоряемое его собственным отношением...

Простите мне ту прямоту и откровенность, с которыми мне придется говорить о вашем длинном письме. Как бы ни была убедительна его логика, благородны некоторые идеи, пылки устремления, все же передо мною лежит само зеркало того духа нашего века, против которого мы боролись всю свою жизнь! В лучшем случае это безуспешная попытка мощного интеллекта, усвоившего мудрость экзотерического мира, разобраться и даже судить об образе жизни и путях мышления, в которых он несведущ, ибо они принадлежат миру, совершенно отличному от того, с которым имеет дело он. Вы не из тех, кого питает мелкое тщеславие. Вам можно смело сказать: «Мой дорогой друг, поднявшись над всем этим, посмотрите на свое письмо бесстрастно, взвесьте некоторые его мысли, и в целом вы не найдете повода им гордиться». Независимо от того, поймете ли вы когда-нибудь до конца мои побуждения или нет, поймете ли истинные причины, заставляющие меня пока отказаться от всяческой дальнейшей переписки, я все же уверен, что рано или поздно вы осознаете, что это ваше последнее письмо, облаченное в одежды благородного смирения и признаний «в слабостях и неспособности, недостатках и недомыслии», является тем не менее (конечно, совершенно бессознательно для вас самого) монументом гордости, громким эхом того высокомерного и властного духа, который таится в глубинах сердца каждого англичанина.

При вашем нынешнем умонастроении, даже прочитав этот ответ, вы, скорее всего, так и не увидите, что не только совершенно не поняли духа, в котором писалось мое предыдущее письмо к вам, но даже в некоторых случаях не уловили и его очевидного смысла. Вы были заняты одной единственной, всепоглощающей идеей; и не разглядев в моем ответном письме прямого ответа на нее, вместо того, чтобы подумать над ним и увидеть его приложимость в широком, а не в личном значении, вы сразу же обвинили меня в том, что я даю вам камень вместо хлеба, которого вы просили! Не нужно быть «юристом» в этой или прежних жизнях, чтобы утверждать простые факты. Не было у меня и нужды «приукрашивать скверное дело», когда истина так проста и легко формулируема. Мое замечание — «вы занимаете такую позицию, что если какой-нибудь знаток тайных наук не будет тратить на ваше зарождающееся Общество энергию…» и т.д. — вы отнесли к себе самому, тогда как это совершенно не имелось в виду. Это относилось к ожиданиям всех тех, кто мог бы пожелать присоединиться к Обществу на определенных условиях, которых вы с мистером Синнеттом заранее требовали и на которых так упорно настаивали. Письмо в целом предназначалось для вас двоих, но эти слова относились ко всем вообще.

Вы говорите, что я «в какой-то мере не понимаю» вашей «позиции» и что я «совершенно неправильно истолковал» вас. Но это очевидно не так, и мне достаточно процитировать всего один абзац из вашего письма, чтобы показать, что это вы «не понимаете моей позиции» и «совершенно неправильно истолковали меня». Что же еще, как не ложное представление, движет вами, когда в своем рвении отречься от своей же заветной мечты создать «школу» вы говорите о предполагаемом «Англо-Индийском филиале» следующее: «Это Общество не моя идея. ... Как я понимаю, вы сами и ваши главы желают, чтобы это Общество было образовано и чтобы я занял в нем ведущий пост». На что я ответил, что даже если это и было всецело нашим желанием распространить в среде наиболее образованных классов на Западном континенте «филиалы» Теософического Общества в качестве вестников Всемирного Братства, то в случае с вами у нас такого желания не было. Мы (наши Главы и я) совершенно не питали подобных надежд в отношении предполагаемого Англо-Индийского Общества (как бы нам этого ни хотелось). Устремление к братству между нашими расами не встретило ответа, мало того, оно было с самого начала проигнорировано и потому исчезло из рассмотрения еще раньше, чем я получил первое письмо от мистера Синнетта. С его стороны, причем с самого начала, выдвигалась исключительно идея образовать нечто вроде клуба или «школы магии». Таким образом, это было не нашим «предложением»; не были мы и «творцами этого проекта». Откуда тогда такое желание приписать нам то, чего мы не делали? Это была мадам Блаватская, а не мы, кто придумал саму идею; и мистер Синнетт был тем, кто ее подхватил. Несмотря на его честное и откровенное признание в том, что будучи неспособным понять основную идею Теософического Общества о Всемирном Братстве, он видит цель лишь в содействии изучению оккультных наук, — признание, которое должно было сразу удержать ее от всяких дальнейших инициатив с ее стороны, — она сперва сумела добиться согласия (весьма неохотного, должен сказать) от своего непосредственного главы, а затем и моего обещания содействовать, насколько это будет возможно. Наконец, через меня она получила согласие от нашего высочайшего Главы, кому я лично представил первое письмо, которым вы удостоили меня. Но это согласие, прошу вас не забывать, было получено исключительно при одном ясно выраженном и неизменном условии, а именно: что это новое Общество должно быть основано как филиал Всемирного Братства, и тогда некоторым его избранным членам — если они согласятся подчиниться нашим условиям, вместо того, чтобы диктовать свои, — будет позволено начать изучение оккультных наук под письменным руководством одного из «Братьев».

Но нам никогда и не снилось создание «рассадника магии». Организация, подобная той, что спланирована мистером Синнеттом и вами, немыслима среди европейцев; и она стала почти невозможной даже в Индии, если только вы не готовы взобраться на высоты 18000–20000 футов и оказаться среди гималайских ледников. Величайшая и самая многообещающая из таких школ в Европе (последняя попытка в этом направлении) с треском провалилась лет 20 тому назад в Лондоне. Это была тайная школа практического изучения магии, основанная под вывеской «клуба» дюжиной энтузиастов под руководством отца лорда Литтона. Для этой цели он собрал самых увлеченных и деятельных, а также некоторых наиболее продвинутых исследователей месмеризма и «церемониальной магии», таких как Элифас Леви, Регаццони и копт Зергван-Бей. И несмотря на это, в пагубной атмосфере Лондона его «клуб» скоропостижно почил. Я посетил его с полдюжины раз и с самого начала увидел, что там не было и не могло быть ничего путного. По этой же причине Британское Теософическое Общество не прогрессирует ни на шаг в практическом отношении. Они являются Всемирным Братством только по названию и тяготеют, в лучшем случае, к квиетизму, этому окончательному параличу души. Они очень эгоистичны в своих устремлениях и пожинают лишь плоды собственного эгоизма.

Эдвард Бульвер-Литтон в юности

Эдвард Бульвер-Литтон в 1859 году, примерно в то время, когда он взялся за создание тайной школы месмеризма и магии в Лондоне

Также не мы были инициаторами и переписки по этому вопросу. Это был мистер Синнетт. Он по собственной инициативе адресовал два пространных письма воображаемому «Брату» даже раньше того, как мадам Блаватская получила разрешение или обещание от кого-либо из нас ему ответить и вообще поняла, кому же из нас отправить его письмо. Ее руководитель категорически отказался переписываться, и она решила обратиться ко мне. Движимый уважением к ней, я согласился, сказав ей даже, что она может сообщить всем вам мое сокровенное тибетское имя, и ответил на письмо вашего друга. Затем пришло ваше письмо — столь же неожиданно. Вы даже не знали моего имени! Но ваше первое письмо было таким искренним, его дух — таким многообещающим, а возможности для служения общему благу, открывавшиеся в нем, казались такими огромными, что если я, прочитав его, и не воскликнул тут же: «Эврика!», забросив свой диогеновский фонарь в кусты, то только потому, что слишком хорошо знал человеческую и — простите мою прямоту — западную природу. Тем не менее, находясь под впечатлением от этого письма, я отнес его нашему многоуважаемому Главе. Однако все, что мне удалось от Него получить, это разрешение на временную переписку, чтобы дать вам возможность высказать все ваши соображения, прежде чем мы дадим какие-либо определенные обещания. Мы не боги, и даже они, наши главы, они надеются. Человеческая природа бездонна, и ваша, возможно, более такова, чем у любого другого известного мне человека.

Ваше последнее послание явилось, несомненно, если не морем откровения, то, по крайней мере, очень ценным добавлением к моему запасу наблюдений над западными характерами, особенно над характерами современных высоко интеллектуальных англосаксов. Но оно могло бы стать настоящим откровением для мадам Блаватской, которая не видела его и по разным причинам лучше бы и не видела, ибо это могло бы в значительной степени пошатнуть ее уверенность в своих способностях разбираться в людях. Оно могло бы, среди прочего, открыть ей, что она настолько же ошибалась в отношении позиции мистера Синнетта по этому вопросу, насколько и в вашей; и что я, никогда не имевший чести в отличие от нее быть персонально знакомым с вами, знал вас гораздо лучше, чем она. Я безошибочно предсказал ей ваше письмо. Но вместо того, чтобы обойтись совсем без Общества, она предпочла сперва создать его на любых условиях с тем, чтобы потом попытаться извлечь из него все возможности. Я предупредил ее, что вы не из тех, кто готов подчиняться каким бы то ни было условиям, кроме своих собственных, и что вы не сделаете ни шага в сторону создания организации, как бы благородна и возвышенна она ни была, если сперва не получите таких доказательств, какие мы обычно даем только тем, кто своими многолетними усилиями доказал, что вполне заслуживает доверия. Она взбунтовалась против моей точки зрения и заверила, что если я дам вам одно безупречное доказательство оккультных сил, вы будете удовлетворены, тогда как мистер Синнетт ни за что не будет. Теперь, когда вы оба получили такие доказательства, каковы же результаты? В то время как мистер Синнетт поверил и никогда не раскается в этом, вы позволили своему уму наполниться гнусными сомнениями и самыми оскорбительными подозрениями.

Если вы не поленитесь вспомнить мою первую краткую записку из Джелама, то поймете, что я тогда подразумевал, говоря, что ваш ум однажды может оказаться отравленным. Тогда вы меня не поняли, как не понимали и всегда впоследствии, ибо в той записке я имел в виду не письмо полковника Олькотта, попавшее в бомбейскую газету, но состояние вашего собственного ума. Разве я был не прав? Вы не просто сомневаетесь в «феномене с брошью», но на самом деле не верите в него. Вы сказали мадам Блаватской, что она, по-видимому, из тех, кто полагает, будто благая цель оправдывает плохие средства; и вместо того, чтобы обрушить на нее все то презрение, какое должен вызывать подобный поступок в человеке столь высоких принципов, как ваши, вы уверяете ее в вашей неизменной дружбе. Даже ваше письмо ко мне полно тем же духом подозрения, и вы пытаетесь уверить себя, что сможете простить в другом человеке то, чего бы никогда не простили в самом себе — преступление обмана. Мой дорогой сэр, эти противоречия выглядят странно!

Оказав мне честь и поделившись со мною целым рядом бесценных этических размышлений, советов и истинно благородных чувств, вы теперь, быть может, позволите и мне, в свою очередь, высказать вам мысли скромного последователя Истины, безвестного индуса относительно тех же предметов. Поскольку человек есть существо, рождающееся со свободной волей и наделенное разумом, из которых и возникают все его представления о том, что правильно и что неправильно, сам по себе он еще не представляет из себя никакого определенного нравственного идеала. Понятие нравственности, вообще говоря, относится прежде всего к целям, или мотивам, и только потом уже — к средствам и способам действия. Отсюда, если мы не назовем и никогда бы не назвали нравственным человека, который, следуя правилу одного известного религиозного интригана, пользуется плохими средствами для достижения благой цели, то насколько же менее достоин называться нравственным тот, кто манипулируя добрыми и благовидными средствами идет к несомненно порочной или ничтожной цели? И следуя вашей логике, раз вы признаетесь в таких подозрениях, нам следует поместить мадам Блаватскую в первую категорию, а меня — во вторую. Ибо, если ей вы еще в какой-то мере не отказываете в презумпции невиновности, то в моем случае вы уже не пользуетесь чересчур острожными выражениями и недвусмысленно обвиняете меня в создании системы обмана. Аргумент из моего письма относительно «одобрения здешнего Правительства» вы квалифицировали как «очень низкие побуждения» и добавили к этому прямое и сокрушительное обвинение в следующих словах: «Этот филиал (Англо-Индийский) нужен вам не для работы... он вам нужен только как приманка для вашей туземной братии. Вы знаете, что это будет лишь симуляция, но внешне он будет выглядеть как нечто настоящее» и т.д. Это прямое и бесспорное обвинение. Я представлен виновным в преследовании порочной, недостойной цели посредством низких и позорных средств, т.е. лживых притязаний...

При сочинении этих обвинений не нашлось ли у вас минуты подумать, что поскольку задуманная организация имела своей целью нечто более возвышенное, благородное и неизмеримо более важное, чем простое удовлетворение желаний одной единственной персоны, как бы достойна она ни была, — а именно, в случае успеха организация эта могла бы способствовать благополучию и благоденствию целой порабощенной нации, — то все же есть некоторая вероятность того, что то, что может казаться вашей персональной гордости «низкими побуждениями», есть в конце концов не что иное, как неутомимые поиски средств, могущих стать спасением для целой страны, лишенной доверия и вечно подозреваемой, средств защитить порабощенный народ, превратив его завоевателей в защитников и покровителей!

Вы гордитесь тем, что вы не «патриот», — я не горжусь этим; ибо учась любить свою страну, человек лишь еще больше учится любить все человечество. Отсутствие того, что вы называете «низкими побуждениями», заставило в 1857 году англичан рассеивать по ветру моих соотечественников из жерл ваших пушек. Разве после этого я не могу мечтать, что настоящий филантроп будет относиться к поискам лучшего взаимопонимания между колониальным Правительством и народом Индии как к чему-то в высшей степени похвальному, а не низкому и постыдному? Вы утверждаете, что «никакой вклад в копилку знания и той философии, на которой оно базируется», не «позволит мне считать себя полезным моему поколению», если «он не будет полезен всему человечеству», и т.д. Но когда вам предлагают реальные средства, чтобы эту пользу принести, вы с презрением отворачиваетесь и насмехаетесь над нами, упрекая нас в «приманках» и «симуляции»! Противоречия, содержащиеся в вашем удивительном письме, поистине, поражают...

И после этого вы от всего сердца смеетесь над мыслью о «признании» или «одобрении» со стороны окружающих. «Наградой, к которой я стремлюсь, — пишите вы, — будет заслужить свое собственное самоодобрение». Но «самоодобрение», которое так мало беспокоит, согласна ли с этим одобрением лучшая часть общества в целом, для которой добродетельные и благородные деяния служат высшим идеалом и сильнейшим стимулом для подражания, — такое самоодобрение мало чем отличается от гордого и заносчивого эгоизма. Это есть Его Величество Я, противопоставленное всякой критике; «Apres moi — le deluge!», — восклицает француз с обычным его легкомыслием. «Прежде всякого Иеговы Я есмь!», — говорит Man, идеал каждого современного интеллектуального англичанина.

Порадовавшись, что я дал вам такой повод от души повеселиться — а именно, попросив вас набросать общий план для образования Англо-Индийского филиала, — я все же вынужден снова сказать, что ваш смех был не к месту, поскольку вы опять совершенно меня не поняли. Если бы я попросил вашей помощи в разработке системы преподавания оккультных наук или общего плана для «школы магии», тогда приведенный вами пример о несмышленом мальчике, которого привлекли к разрешению «труднейшей проблемы о движении одной жидкости через другую», был бы удачен. Но в данном случае ваше сравнение не попадает в цель и его ирония напрасна, ведь моя просьба касалась только общего плана и внешней схемы управления задуманным Обществом, а совсем не его эзотерической программы; моя просьба относилась к филиалу Всемирного Братства, а не «Школе магии», ибо учреждение первого является sine qua non для последнего. Вне всякого сомнения, вы, англичане, гораздо компетентнее нас в таких организационных вопросах, как учреждение Англо-Индийского филиала, который будет состоять из англичан и задумывается как связующее звено между ними и туземцами (при условии, что те, кто хотят приобщиться к тайному знанию, являющемуся наследием детей этой земли, должны быть готовы даровать этим самым туземцам по крайней мере некоторые привилегии, в которых им до сих пор отказывалось). Вы знаете, какие условия скорее всего будут приемлемы и какие неприемлемы для ваших соотечественников, чего мы можем и не знать. Я просил у вас набросок такого плана, вы же посчитали, что я добиваюсь вашего содействия в продумывании наставлений по духовным наукам! Очень неудачное qui pro quo, и все же мистер Синнетт, кажется, понял мое желание с первого взгляда.

Опять же вы, похоже, демонстрируете свое незнание индусского ума, когда говорите: «Из десяти тысяч туземных умов ни один не готов к постижению и усвоению трансцендентальных истин лучше, чем мой». Как бы ни были вы близки к истине, говоря, что «среди английских ученых едва ли наберется полдюжины тех, умы которых скорее воспримут эти основы (оккультного знания), чем мой (ваш)», но в отношении туземцев вы ошибаетесь. Индусский ум особенно открыт для быстрого и ясного восприятия наиболее трансцендентальных, наиболее глубоких метафизических истин. Некоторые из самых необразованных индусов с первого взгляда уловят то, что часто ускользает от понимания лучшего западного метафизика. Вы, быть может (и без сомнения так и есть), превосходите нас в любой из отраслей физического знания, но в духовных науках мы были, есть и всегда будем вашими Учителями.

Но позвольте мне спросить вас, что могу думать я, полуцивилизованный туземец, о милосердии, скромности и любезности человека, принадлежащего к превосходящей расе, человека, которого я знаю как благородно мыслящего, справедливого и отзывчивого почти в любых обстоятельствах его жизни, когда он с плохо скрываемым презрением восклицает: «Если вам нужны люди, слепо бросающиеся вперед, не задумывающиеся о конечных результатах, — держитесь за ваших Олькоттов; но если для вашего дела вам нужны люди высшего класса, чьи мозги должны эффективно участвовать в работе, помните...» и т.д.? Мой дорогой сэр, мы не нуждаемся в людях, слепо бросающихся вперед, но и не собираемся бросать тех испытанных друзей, которые скорее готовы прослыть дураками, чем открыть нечто, что они узнали, дав священную клятву никогда не открывать этого без специального на то разрешения, — даже в обмен на возможность привлечь людей того самого высшего класса. И мы отнюдь не горим желанием привлекать к нашей работе кого-либо, кроме тех, кто стремится к ней совершенно добровольно. Мы нуждаемся в верных и бескорыстных сердцах, в бесстрашных и преданных душах и ничуть не препятствуем людям «высшего класса» с гораздо более развитым интеллектом нащупывать свой собственный путь к свету. Такие будут смотреть на нас лишь как на людей низшего сорта.

Полагаю, эти несколько цитат из вашего письма и мои откровенные мысли в ответ на них достаточны, чтобы показать, как далеки мы пока что от чего-то вроде entente cordiale. Вы проявляете откровенно воинственный дух и желание, простите, сражаться с призраками вашего собственного воображения. Я имел честь получить от вас три длинных письма даже прежде, чем у меня появилась возможность ответить на первое хотя бы в общих чертах. Я никогда не давал категорического отказа удовлетворить ваши желания и до сих пор отвечал на каждый ваш вопрос. Откуда вы могли знать, что уготовило вам будущее, согласись вы подождать всего одну неделю? Вы приглашаете меня на собрание лишь затем, как нетрудно видеть, чтобы указать мне на недостатки и слабые места нашего образа действия и на причины нашей предполагаемой неудачи в отвращении человечества от его путей зла. И в своем письме вы откровенно демонстрируете, что вы и есть начало, середина и конец закона для себя самого. Зачем вам тогда вообще утруждать себя писанием мне? Даже то, что вы называете «парфянской стрелой», никогда не имелось в виду в качестве таковой. И мне, не имеющему возможности одарить землю абсолютным благом, никогда даже в голову не придет умалять или недооценивать благо относительное. Ваши «птички», без сомнения, раз вы так считаете, принесли по-своему немало добра, и я, конечно, даже не помышлял оскорблять вас своим замечанием, что человеческая раса и ее благосостояние являются, по крайней мере, столь же благородными предметами изучения, а второе — и столь же желательным занятием, как и орнитология. Но я не совсем уверен, что ваше прощальное замечание о том, что мы как организация не так уж и неуязвимы, вполне свободно от того духа, который воодушевлял отступающих парфян. Как бы там ни было, мы довольны той жизнью, которую ведем, оставаясь неизвестными и нетревожимыми цивилизацией, которая покоится исключительно на интеллекте. Также мы не испытываем никакого беспокойства по поводу того, возродится ли наше древнее искусство и высокая цивилизация, ибо им так же несомненно надлежит вернуться в свое время, и в более высокой форме, как несомненно и возвращение плезиозавров и мегатериев — в свое. Мы склонны верить в постоянно повторяющиеся циклы и надеемся ускорить циклическое возвращение того, что было и прошло. Но мы не в силах воспрепятствовать этому, даже если бы хотели. «Новая цивилизация» будет просто ребенком старой, и нам лишь остается предоставить вечному закону действовать своим чередом, чтобы увидеть все минувшее возрождающимся из его могил; тем не менее, мы, безусловно, очень желаем ускорить это долгожданное событие.

Не опасайтесь! Хотя мы действительно «суеверно цепляемся за реликты прошлого», наше знание не исчезнет из поля зрения человечества. Это знание — «дар богов» и самый ценный реликт из всего возможного. Хранители сокровенного Света благополучно миновали столько веков не для того, чтобы разбиться о скалы современного скептицизма. Наши рулевые слишком опытные моряки, чтобы дать нам повод опасаться такого бедствия. Мы всегда найдем добровольцев сменить усталых часовых, и этот мир, каким бы ужасным в его нынешнем состоянии переходного периода он ни был, все же может время от времени снабжать нас несколькими людьми.

Вы «не двинетесь дальше в этом вопросе», если мы не сделаем «следующего шага с нашей стороны»? Мой дорогой сэр, свой долг мы выполнили: мы ответили на ваше обращение и никаких дальнейших шагов делать пока не планируем. Мы, кто немного знаком с нравственным учением Канта, изучив его довольно внимательно, пришли к выводу, что взгляды даже этого великого мыслителя на ту форму должествования (das Sollen), которая определяет метод нравственного действия, еще не приближаются — несмотря на его пристрастные заверения в обратном — к высшему определению безусловного абсолютного принципа нравственности, как его понимаем мы. И эта кантовская нотка звучит по всему вашему письму. Вы, как сами говорите, так любите человечество, что готовы отказаться от самого «знания», если оно не будет полезно вашему поколению. И в то же время это филантропическое чувство, как оказывается, даже не пробуждает в вас милосердия по отношению к тем, кого вы считаете стоящими ниже вас интеллектуально. Почему? Да просто потому, что та филантропия, которой вы, западные мыслители, так гордитесь, лишена качества универсальности; иными словами, она никогда не покоилась на прочном фундаменте всеобъемлющего нравственного принципа и не выходила за рамки чисто теоретических рассуждений, и то главным образом в устах протестантских проповедников, будучи не более чем случайным проявлением, но отнюдь не признанным Законом. Даже самый поверхностный анализ покажет, что, подобно любому другому эмпирическому проявлению человеческой природы, филантропия такого рода не может выступать в качестве абсолютного стандарта нравственного действия, то есть стандарта, указующего допустимое действие. Ибо в силу своей эмпирической природы такая филантропия подобна случайной вспышке любви и, так же как последняя, имеет свои эгоистичные предпочтения и склонности; поэтому она не может согревать все человечество своими благодатными лучами. Думаю, в этом и кроется секрет того духовного банкротства и бессознательного эгоизма, коими отмечен наш век. И вы, хороший и мудрый в других отношениях человек, являясь бессознательно для себя самого выразителем этого духа, не способны понять наших чаяний об Обществе как о Всемирном Братстве и потому — презрительно от него отворачиваетесь.

Ваша совесть, — говорите вы, — не позволяет вам быть «ширмой, марионеткой на ниточке у десятка-другого кукловодов». «Что мы знаем о вас, будучи даже не в состоянии вас увидеть; что мы знаем о ваших целях и задачах, не имея возможности как-то судить о вас?» — спрашиваете вы. Странные аргументы. И вы действительно полагаете, что «узнали» бы нас лучше или глубже проникли в наши «цели и задачи», если бы увидели меня лично? Боюсь, без подобного опыта в прошлом даже ваша природная наблюдательность, какой бы проницательной она ни была, оказалась бы тут более чем бесполезной. Как вы думаете, мой дорогой сэр, почему даже наши Baharoopias в любой момент могут установить слежку за самым внимательным политическим резидентом, и при этом ни один из них никогда еще не был не только замечен, но даже заподозрен? А ведь их месмерические способности отнюдь не самого высокого порядка. Какие бы подозрения вы не питали по поводу случая с «брошью», одна важная деталь в этом деле, которую ваша проницательность вам уже подсказала, может быть объяснена только предположением, что некая более сильная воля заставила миссис Хьюм подумать именно об этом предмете, а не о каком-то другом. И если уж мадам Блаватской, болезненной женщине, приходится приписать такую силу, то можете ли вы быть вполне уверены в том, что сами бы так же не поддались тренированной воле, в десять раз более сильной, чем у нее? Я мог бы явиться к вам завтра и, водворившись в вашем доме как приглашенный, целиком и полностью владеть вашим разумом и телом в течение 24 часов — и вы бы ни на миг этого не осознали. Я могу быть хорошим человеком, но так же запросто — почем вы знаете — могу быть и злодеем, коварным интриганом, глубоко ненавидящим вашу белую расу, поработившую и ежедневно унижающую мой народ, и выместить свои чувства на вас, одном из лучших представителей этой расы. Даже столкнувшись с силами одного только экзотерического месмеризма, — силами, которыми в равной степени могут овладеть как хорошие, так и плохие люди, — даже тогда вы бы едва ли смогли избежать расставленных для вас ловушек, окажись приглашенный вами человек хорошим месмеризатором, ибо вы являетесь чрезвычайно податливым субъектом с физической точки зрения.

«Но моя совесть, моя интуиция!», — можете возразить вы. В случае со мной они вам мало помогут. Ваша интуиция заставила бы вас в это время чувствовать все, что угодно, кроме того, что было на самом деле. Что же касается вашей совести — значит, вы принимаете ее кантовское определение? Вы вместе с ним, вероятно, полагаете, что при любых обстоятельствах, даже при полном отсутствии четких религиозных установок, а иногда и вовсе без твердой уверенности в том, что есть хорошо, а что плохо, человек всегда имеет надежного гида в лице своих собственных внутренних нравственных ощущений или совести? Величайшая ошибка! При всей огромной важности этого морального фактора, он страдает одним радикальным недостатком. Совесть, как уже было замечено, можно сравнить с тем демоном, к чьим велениям так внимательно прислушивался и которым так охотно следовал Сократ. Подобно этому демону, совесть может при случае подсказывать нам, чего мы не должны делать; однако, она никогда не направляет нас к тому, что мы должны делать, равно как и не дает нам определенной цели наших действий. И ничто не может быть с большей легкостью усыплено и даже совершенно парализовано, как эта самая совесть, если за это возьмется тренированная воля, более сильная, чем воля самого ее обладателя. Ваша совесть никогда не подскажет вам, является ли месмеризатор истинным адептом или весьма искусным мошенником, если он уже преодолел вашу защиту и получил контроль над вашей аурой.

Греческий философ Сократ (470–399 до н.э.)

Вы говорите, что воздерживаетесь от всякой работы, кроме самой невинной, вроде коллекционирования птиц, дабы избежать опасности породить еще одно чудовище Франкенштейна... Но воображение, равно как и воля, творит. Подозрение является самым мощным провоцирующим агентом воображения... Берегитесь! Вы уже зачали в себе зародыш будущего жуткого чудовища и вместо осуществления ваших чистейших и высочайших идеалов в один прекрасный день можете вызвать к существованию призрак, который, перекрыв все лучи света, погрузит вас во мрак, еще более глубокий, чем прежде, и будет мучить вас до конца ваших дней.

И снова, выражая надежду, что моя откровенность не может оскорбить вас, дорогой сэр, остаюсь как всегда вашим покорным слугой,

Кут Хуми Лал Синг

Детали, касающиеся истории появления следующего письма и его дальнейшей судьбы, будут подробно описаны Махатмой К.Х. лишь три года спустя — в письме, которое Синнетт получит в Лондоне в начале декабря 1883 года, а также в комментарии перед ним. Здесь же мы только заметим, что фрагмент, начинающийся со слов «Платон был прав: мысли правят миром» и оканчивающийся словами «Это то, что мы изучаем и что многие из нас разрешили» (стр. 134–135), следует рассматривать скорее как случайный калейдоскоп из осколков мыслей Махатмы, чем последовательное и связное изложение.

Сноски

---